Дураки и герои

Книга: Дураки и герои
Назад: Глава 2
Дальше: Глава 4

Глава 3

– Вот уж не думала, что мы будем встречаться на нейтральной территории, – сказала Плотникова. – У тебя это, наверное, в крови. Плащи, кинжалы, тайные свидания…
«Тайные свидания» она произнесла, добавив к своей природной хрипотце изрядную толику хрипотцы искусственной, и голос прозвучал, словно авторский комментарий в «Байках из склепа» – пугающе мрачно. И смотрела она на бывшего любовника, да что там любовника – мужа, хоть и гражданского, с той самой ледяной насмешкой, которой одаривала других своих «бывших», гордо вышагивая рядом с ним совсем недавно – чуть больше года назад.
На дне ее глаз все еще тлел (или ему казалось?) уголек привязанности, но его при всем желании нельзя было спутать с потаенным, осушающим и воздух в легких, и слезы на щеках, жаром страсти. Возвращение чувств – это мираж, в который может поверить только безумец, впрочем, если одиночество не успело пропитать воспоминания полынным соком ненависти, один из расставшихся всегда рад обмануться.
– Садись, – предложил он.
Вика подождала, пока он отодвинет для нее стул, присела, аккуратно оправив юбку на коленях, положила сумочку на скатерть и достала из нее свои гвоздичные сигареты.
Огонек серебряного «данхилла» (Сергеев автоматически отметил, что раньше она пользовалась разовыми зажигалками: дорогие безделушки долго не держались – она забывала их где попало) лизнул тонкую коричневатую сигарету, и воздух в зале наполнился таким знакомым, странным ароматом.
– Место выбрала ты, – возразил Сергеев. – Я тут совершенно не при чем!
– О да… – подтвердила Вика. – Я место, ты зал… Каждый выбрал свое! Как в шпионских романах, знаешь, чтобы избежать прослушивания или засады. Ты боишься засады, Сергеев?
Все было бы полбеды – и ирония, и показное (как же ему хотелось верить, что оно показное!) равнодушие: на что тут можно рассчитывать? Слишком свежи еще воспоминания о ее прикосновениях. О том, как пахнет ее кожа… Как щекотно дышит она в ложбинку под ключицей, как под утро прижимается к нему всем телом в поисках тепла.
Все было бы полбеды: воспоминания блекнут, выгорают и в конце концов становятся некими призрачными иллюстрациями к пережитому, картинками «в карандаше» на давно перевернутых страницах – вот только при звуках ее голоса у Сергеева все замирало внутри, и тщательно выстроенный план разговора начинал сминаться, морщиться и превращаться в пепел, словно пергамент в огне.
А картинки оживали, ни дать ни взять – синема Люмьеров, и воспоминания – такие свежие, словно они и не воспоминания вовсе – неслись на него, как тот самый прибывающий поезд на публику на старой пленке.
– Нет, засады я не боюсь, а вот диктофон, будь добра, отключи. Журналистские рефлексы можно помаленьку и забывать. Ты же уже не совсем журналист…
Она рассмеялась. Весело, совершенно не обидевшись на слова Михаила. А еще год назад обиделась бы смертельно!
– Я уже совсем не журналист, Сергеев. Я пресс-секретарь премьера, а журналист и пресс-секретарь – это разные вещи! Ладно, считаем, что ты меня уел! Отключаю я машинку, отключаю…
Жмуря глаз от дыма по-мужски зажатой в зубах сигареты, она, поковырявшись в недрах своей рабочей сумки, извлекла на свет маленький, размерами примерно такой, как ее изящная зажигалка, цифровой диктофон. Красный светодиод на корпусе погас, и диктофон полетел обратно.
– Все, оружие сдано! Можем вести частную беседу. Ты ведь меня для этого пригласил?
Левая рука Плотниковой взлетела вверх, отбрасывая челку.
«Черт бы меня побрал, – подумал Михаил с горечью, – я не знаю, зачем вообще согласился на эту встречу. Чтобы лишний раз тебя увидеть? Чтобы поговорить с тобой? Чтобы пытаться поймать за хвост убежавшую любовь? Сам не знаю, зачем тебя сюда пригласил? Ведь не для того, чтобы вести переговоры? Разве с женщиной, которую все еще любишь, можно вести переговоры? Разве можно рассчитывать на победу, все еще не пережив поражения? На что я надеялся? Ведь понимал же, что не будет звуков окарины, звона гитарных струн и запаха мяса, шипящего на решетке. Ничего в этой жизни нельзя повторить: ни любви, ни трепета встречи и даже горечь расставания одноразова, как бумажный носовой платок. Мы никогда не станем друг для друга тем, чем были. А отнестись к тебе, как работе, я все равно не смогу».
– Блинов передает привет, – продолжила Вика. – Очень просил тебя подумать над дальнейшими планами. Ведь все это когда-нибудь кончится – выборы, политическая борьба, а жить дальше надо…
– Передай Блинову, что я не нуждаюсь в его советах.
– Думаю, что он в курсе… Но Володя прав, Сергеев. На этот раз они победят. А если не сейчас, то обязательно через четыре года. Знаешь, есть такая штука – неизбежность реванша. И дальше жить надо, как ни крути…
– Блинов у нас мастер по использованию друзей…
– Что ты плачешь? Ты жив. С тобой рассчитались сполна. Теперь ты у нас еще и богатый, завидный жених! Знаешь, сколько солидных дам и даже юных дев из киевского бомонда наводили о тебе справки?
– Дев? – переспросил Михаил с иронией. – Неужели?
– Ну, тут я несколько преувеличиваю… – улыбнулась Плотникова. – А если серьезно, даже Маринкины подружки о тебе расспрашивали! Что да как… Мне Марина рассказывала… Да, не кривись ты так, Михаил Владимирович! Сама знаю, что ты не педофил! Ты что – до сих пор один?
«Интересно, – подумал Сергеев, – есть в этом вопросе что-нибудь кроме праздного любопытства? Хоть чуть-чуть ревности? Это ведь тоже чувство – ревность! Неужели совсем без него?»
А в ответ только пожал плечами.
– А ты?
Она рассмеялась своим гортанным хрипловатым смехом.
– Ну, мне не привыкать… Знаешь, скажу тебе, как старому другу – после тебя на «постоянку» не тянет. Живя с тобой, я чуть не забыла, что такое ощущение свободы! – Она передернула плечами, словно озябла под порывом ледяного ветра, Сергеев даже взглянул на кондиционер, висящий за ее спиной, но тот не работал. – Я была права тогда, Миша, нам не стоило сходиться так близко…
– Мы бы протянули дольше? Если бы не сошлись так близко? – спросил он.
Вика покачала головой.
– Вряд ли… Но тебе не было бы так… – она подумала, какое слово использовать, но ничего более подходящего не находилось, а незаконченная фраза повисла в гвоздичном дыму, словно коршун в восходящих воздушных потоках – между парением и падением. И она закончила ее так, как и хотела с самого сначала:
– Тебе не было бы так больно…
– Трогательная забота, – произнес Сергеев, пристально на нее глядя. – Но несколько запоздалая, ты не находишь? Знаешь, Вика, ты чем-то схожа с Блинчиком. Я даже догадываюсь чем…
– Интересно было бы узнать.
Она все-таки превосходно владела собой. Только тот, кто знал ее так, как Сергеев – а много ли на свете было людей, которые знали ее так хорошо? – мог заметить, как слегка изогнулся и задрожал уголок ее рта. Некая смесь брезгливости и надменности: для Плотниковой явный признак раздражения, готовности, взмахнув челкой, броситься на противника и, загнав его в угол, уничтожить морально.
– Отношением к людям. К близким людям, – пояснил он.
Плотникова раздавила окурок в пепельнице и внимательно посмотрела Михаилу в глаза. С нескрываемой насмешкой. Так может смотреть учительница на ученика-недоумка.
– Я предупреждала тебя с самого начала. Я не твоя. Я ничья. Мы расстались. Да. Но тебя никто не предавал.
– Блинчик тоже меня не предавал, отправляя на верную смерть. Он действовал по обстоятельствам – так было надо. Для любой подлости всегда находятся оправдания.
– Я тебя не предавала, – отрезала Плотникова. – И мне плевать, что там было у тебя с Блиновым и его компанией. Есть только ты и я. Я тебя встретила. Любила. Разлюбила. Детский сад пора заканчивать. Пока мы были вместе – нам было хорошо. Теперь мы врозь. И хватит об этом!
– Хорошо, – неожиданно легко согласился Сергеев. – Ты не предавала. Ты просто выполняла данное слово. Или уступала обстоятельствам. Со мной. С Митькой.
В детстве Сергееву довелось слышать, как шипит на врага загнанный в угол камышовый кот. Плотникова шипела страшней – он таки задел ее за живое.
– При чем здесь Куприянов?! В чем я провинилась еще и перед ним?
Глаза у нее горели настоящим, звериным огнем, и Сергеев подумал, что еще один такой пропущенный словесный удар, и Вика вцепится в него когтями.
– Ты хоть знаешь, как я к Митьке относилась?!
– Вика, – сказал он, как можно спокойнее. – Я знаю, как ты к нему относилась. И не на секунду не сомневаюсь, что ты скорбишь по нему. А вот те, на кого ты сейчас работаешь…
Она расхохоталась. Настолько резко, практически без перехода – от вспыхнувшей магнием злости до такого же безудержного веселья. Плотникова всегда была склонна к быстрой смене эмоций, но сегодня за этими вспышками Сергеев, которого учили психологии не самые плохие специалисты, чувствовал и неуверенность, и страх, и – не может быть! – даже сожаление.
– Я так и знала! Да, на античную трагедию ты мотивациями не тянешь! Миша, я прошу тебя – брось метать в меня стрелы! Это не конец жизни, поверь! Да, мы расстались! Да, я работаю на политических врагов твоих работодателей! Ну и что? То, что ты считаешь нравственной драмой, на самом деле – обычный плюрализм. Да пойми же ты – мнения и симпатии бывают разными. Почему ты стремишься убедить меня в том, что твои предпочтения более правильные? Мы бы все равно расстались, даже если бы никогда не касались политики. Приезд твоего Андрея Алексеевича только ускорил неизбежное, это так – веришь ты в это или нет! Случилось то, что должно было случиться – не более того. И предложение Лысенко я бы все равно приняла – потому что это такой шаг вперед в моей карьере, что ты и представить себе не можешь!
Михаил не сразу понял, что это Мангуста она назвала так мирно, по-домашнему – Андрей Алексеевич. Все равно, что тигра назвать ручной киской – Барсиком, Мурчиком или Васькой.
Ах, Мангуст, грозный убийца змей, истребитель кобр!
– Действительно, не могу, – подтвердил Сергеев на полном серьезе. – Никак не могу себе представить, чтобы женщина, которую когда-то называли голосом свободы, женщина, которая публиковала самые смелые статьи-расследования, женщина, которой угрожали за ее острое и правдивое перо…
– Ох, я тебя прошу! – перебила его Плотникова. Она сморщилась так, словно раскусила зеленую виноградину. – Только не надо пафоса! Идеализм чистой воды! Те, на кого работаешь ты, такое же дерьмо, ничем не лучше! И если бы я пыталась ужалить в задницу их, не имея над головой надежной крыши, никто бы не выбирал гуманных методов, чтобы заставить меня замолчать. А вот Блинов с компанией – выбирал, хотя мог тогда и мокрого места от меня не оставить… Все в мире относительно, Сергеев!
– Как же, как же, помню… Был разговор. Только когда-то ты говорила об этом, как о трагедии…
– Да? – деланно удивилась она. – Возможно! Не помню. Знаешь, Миша, времена меняют людей. Совесть же не помешала тебе взять деньги у Блинова?
– Это он тебе сказал?
– Да, он… И этот твой… Андрей Алексеевич! Сергеев! Что ты изображаешь святую невинность! Ты лгал мне! Ты изворачивался! Ты выдавал себя за безобидную овечку!
– Я не лгал, – произнес он устало. – Я не рассказывал того, чего не должен был рассказывать. Понимаешь, Вика, есть такая вещь – чужие тайны. Некоторые безобидные, а на некоторых стоит гриф – хранить вечно. И если ты думаешь, что Мангуст рассказал тебе хоть что-то серьезное – ты очень ошибаешься. Ему нужен был я. И он нашел способ наказать меня за вполне предсказуемое неповиновение. Тем, что отнял тебя…
– Печальный Демон, дух изгнанья… – продекламировала Плотникова. – Никто ни у кого никого не отнимал! Я тебя умоляю, Сергеев! Не изобретай на ходу! И откуда же он знал обо мне? О наших отношениях?
На этот раз он не сдержался от улыбки, только получилась она какой-то вымученной, деревянной.
Откуда и что Мангуст знает? Такой вопрос мог задать только тот, кто совсем не знал Мангуста и Контору, которая за ним стояла.
Но и спорить, и объяснять что-нибудь было бесполезно. Объяснения должен кто-то выслушать, а Плотникова наверняка вынесла вердикт заранее. И, насколько Сергеев знал ее характер, он был окончательным, обжалованию не подлежащим.
– Давай так, – предложил Сергеев. – Расставим точки над «i», чтобы больше к этому не возвращаться. Я не безобидная овечка – это факт, и никогда ей не притворялся. Рекомендую тебе запомнить – вдруг еще раз доведется беседовать? – Андрей Алексеевич, который открыл тебе глаза на мою страшную сущность, – тоже не нежный лепесток алой розы. Рядом с ним даже я почти святой. И еще – ты бы никогда и ничего не узнала, если бы им не понадобилось достать меня.
– Больше всего, – сказала Вика, – я люблю местоимение «им». Кому? Им. Им понадобился я. Зачем? Почему вдруг? Почему им? Как в плохом кино… Господи, Сергеев, неужели ты, такой умный, и не можешь придумать что-то оригинальное?
Михаил пожал плечами.
– Мангуст приехал, чтобы попросить меня об одолжении.
– Какое это было одолжение ты, естественно, не скажешь…
– Ну, почему, кое-что скажу. Ты все равно или не поверишь, или никогда не станешь это использовать.
Ее брови удивленно взлетели вверх.
– Ага. Значит, сейчас ты расскажешь мне какую-нибудь небылицу. И эта небылица будет касаться кого-нибудь из моих шефов.
– Так стоит ли? – спросил Сергеев грустно. – Может быть, достаточно того, что он просил об одолжении? А для того, чтобы попросить особо убедительно, до того поговорил с тобой…
– Наверное, не стоит, – согласилась она, закуривая следующую сигарету. – Было, не было – какая разница? Что, это что-нибудь поменяет?
– Не думаю.
– Сергеев, будь умницей. Не стоит обострять отношения.
– А что, еще есть что обострять? – спросил Сергеев, не рассчитывая на ответ. – Что ты будешь пить?
– «Кампари» с лимоном и льдом.
– Что будешь есть?
– Ничего. Мне надо держать форму.
Он усмехнулся. Это тоже было новым в ее мировоззрении. Никогда раньше Плотникова не ограничивала себя ни в еде, ни в удовольствиях. Она могла озаботиться состоянием талии после изысканного ужина и бурной ночи с шампанским, особенно если случался «перебор», и утренний взгляд в зеркало, мягко говоря, не способствовал оптимизму. Но это было лишь мимолетным беспокойством. Случайный испуг, никогда не перераставший в фобию. Килограмм туда, килограмм сюда – разве могут такие мелочи испортить хороший аппетит к жизни?
Утром, выскальзывая из-под простыней, она на секунду замирала перед трельяжем, стоящим в спальне, хлопала себя по крепкому круглому заду, так, что звон шел, потом по бедрам и гораздо осторожнее по чуть выпуклому животу, и со словами «Целлюлит не спит!» удалялась в душ. Сергееву рассмотреть этот самый целлюлит так ни разу не удалось.
Пока она плескалась в душевой кабинке, Михаил успевал размяться: без фанатизма, но так, чтобы разогреть мышцы и заставить кровь бежать быстрее. Сказывалась многолетняя привычка к утренней зарядке: без нее он чувствовал себя хуже, чем без завтрака.
Кофе.
Он всегда варил его сам. Вика делала сандвичи с сыром, с ветчиной или маслом – к кофейному священнодействию она и не приближалась.
Утренний поцелуй в щеку.
Или, когда хотела подразнить – в губы.
Бывало, правда, когда желание подразнить переходило в другое, более серьезное желание. Тогда одежда летела прочь, кофе стыл на столе, а стоны Плотниковой тревожили голубей за окном, и они урчали, и суетились на подоконнике, неуклюже переступая с ноги на ногу.
Гремело под когтистыми птичьими лапами кровельное железо, ветер колыхал тюль занавесок, и через приоткрытые окна, вместе со сквозняком, в квартиру врывалось утреннее солнце.
Любовь с утра действовала на Вику умиротворяюще. На ее губах появлялась нежная, совершенно несвойственная ей улыбка – ежик прятал иголки. Она могла даже коротко задремать на его плече, чтобы спустя каких-то пять минут открыть глаза и вскочить с постели бодрая, как ни в чем не бывало. Или же, нащупав трубку мобильного телефона, почти наугад набрать номер и заявить безропотному Митьке:
– Буду. Но не скоро. Вы там без меня.
И Митька, тогда еще живой, терпеливо вздыхал и принимался за работу.
Как быстро она все забыла. Как быстро она все простила.
– Может быть, все-таки съешь что-нибудь?
– Не трать время, Сергеев… Если бы ты пригласил меня на ужин, или на завтрак… Я не ем днем.
– Ты сменила не только друзей, но и привычки… – снова не удержался Михаил.
Глаза у Плотниковой стали злыми, взгляд отяжелел и мог пригнуть впечатлительного человека к земле, словно жернов, повешенный на шею.
– Ты позвал меня сюда, чтобы хамить? – осведомилась она, почти не артикулируя, только чуть приоткрыв губы – чревовещатель на мистическом сеансе, да и только! – Или все-таки у тебя было какое-то дело?
Сергеев поймал себя на мысли о том, что слышит в ее речи интонации Лысенко, но сразу понял, что ошибся. Наоборот, это в речи косноязычного и полуграмотного Лысого теперь слышались ее интонации. Вика всегда была «укротительницей тигров» и господин премьер не избежал общей участи. В моменты, когда он обуздывал рвущиеся на свободу междометия, использовались Викины обороты, построение фраз и даже логические взаимосвязи просматривались ненароком. Но междометия все-таки преобладали.
«Впрочем, – отметил про себя Михаил справедливости ради, – в команде, к которой принадлежу я, тоже нет особых ораторов».
Неплохо говорил Дорошенко, но его вечные обращения к самому себе в третьем лице могли достать кого угодно. Президент же говорил связно, но ни о чем. Это поняли давно и перестали слушать – только кивали головой, чтобы не обидеть, да горячо хвалили по окончании.
Трибун в Украине был один – Регина Сергиенко, но она представляла третью сторону. Ту, самую опасную, реальную третью силу, о которой столько говорили политологи, но которую никто не решался называть вслух, по имени, дабы не злить властьимущих. Зато десятки политических пигмеев, расплодившихся в новорожденной демократии, словно клопы в диване, которые были «никем» и имя которым было «никто», называли третьей силой самих себя, не имея на то ни талантов, ни достаточной финансовой поддержки.
Сергеев понимал, что следующий исторический ход, при определенном везении, будет за госпожой Сергиенко. Она так ловко использовала сложившуюся между двумя основными игроками неприязнь, так непринужденно сталкивала противников лбами, ставя их на грань боевых действий, так вдохновенно врала, смотря по обстоятельствам, что просто не могла не стать общим врагом!
В этом была сила замысла, и в этом же таилась колоссальная опасность – а вдруг у кого-то не выдержат нервы?
В стране, в которой много лет вопросы бизнеса и споры политических элит решались с помощью автомата Калашникова, так дразнить гусей мог только безумно смелый или гениально расчетливый человек. Или человек, забывший, что бизнес и политика имеют одни и те же правила игры, в которых крутизна человека на начальную скорость пули никак не влияет.
И если Блинов с Титаренко находились за кулисами политической сцены, наблюдая за бенефисом Лысенко и остальной команды, включая сидящую напротив Плотникову, то госпожа Сергиенко билась в первых рядах своих единомышленников, никому не желая отдать наслаждение завоеванной победой. Сергеев ее понимал. У победы, за которую пролил кровь, совершенно другой вкус.
Его собственные работодатели редко появлялись на баррикадах. «Большие деньги любят тишину кабинетов…» Им явно было что терять.
Молчание затягивалось.
Они кружили вокруг да около, словно борцы на татами в ожидании неверного жеста противника. Но кто-то должен был начать первым, иначе встреча теряла всякий смысл. Во всяком случае для тех, кто стоял за кулисами.
– Давай поговорим о деле, – сказал Сергеев, собравшись с духом.
Плотникова посмотрела на него с оттенком благодарности. В этой партии сделавший первый ход вполне мог и проиграть.
– Так говори…
Михаил вздохнул.
Лучше бы он пообщался с Блиновым. Или Титаренко. С Лавриком-жополизом, в конце концов. Только не с ней.
Но говорить надо было только с Викой – ни с кем иным. Только она могла спустить все на тормозах с чисто журналистской непосредственностью. А могла и не спустить, вне зависимости от мнения начальства. В общем, как человеку в прошлом военному, Сергееву было хорошо известно, что исполнять приказ можно по-разному.
– Вы, как нам стало известно, готовите пресс-конференцию, – начал он. – И хотите обнародовать некоторые документы…
– Да? – переспросила Вика насмешливо. – И какие же такие документы мы хотим обнародовать?
Сергеев посмотрел на нее с укоризной. Легкий дымок все еще вился над полуистлевшей сигаретой; в алой жидкости на дне широкого стакана таяли кубики льда.
– Документы, касающиеся газового соглашения…
– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – произнесла она с улыбкой. – Я всего лишь пресс-секретарь, а не глава департамента разведки.
«А с такой выдержкой вполне бы могла им стать», – подумал Михаил.
– Вика, а если все-таки не играть в кошки-мышки?
– Не понимаю, о чем это ты! – изображать невинность у Плотниковой получалось плохо. Откровенно плохо. Вообще, невинность с такими умными глазами встречается крайне редко.
Сергееву почему-то вспомнился их давнишний разговор в квартире на Печерске и Викина растерянность, когда она говорила об отказе от расследования вексельного дела. Тогда ему казалось, что ею двигала только любовь к дочери, страх за ее жизнь. Это было понятно, по-человечески понятно… Он бы и сам сделал для Маринки многое, если не все, но…
Новым хозяевам – а они таки у Плотниковой были – не надо было пугать Викторию Андроновну. Ни тогда, ни сейчас. И вовсе уж не надо было взрывать Куприянова для сохранения тайны. Его смерти Сергеев себе простить не мог: как ни крути, а подставил Викино «альтер эго» под удар именно он. И черт его дернул передать документы Куприянычу! Неужели было сложно сообразить, что Плотникова шарахается от бумаг вовсе не потому, что брезгует бывшим любовником? Что за ее нежеланием встретиться стоит природная осторожность и осознанный выбор, а вовсе не женские обиды? Как она сказала тогда, в выгоревшем дотла пресс-пункте?
– Не смей меня ни в чем винить! Я и понятия не имела, какими делами он с тобой занимается! Доволен, Сергеев? Да? Ты этого добивался?
Взрыв ста граммов пластида в сравнительно небольшой комнате очень убедительный аргумент. В тот момент, когда сработало взрывное устройство, дипломат был у Куприянова на коленях. Пресс-пункт к их приходу убрали, как могли, вот только убрать в таких случаях можно далеко не все.
Плотникова была бледна. Под ногами хрустело битое стекло. Гнутые конструкции в углу мало походили на мебель. И пахло в комнате страшно. Кисло, до пощипывания на языке – взрывчаткой и гарью. И сладковато, тошнотно – тем, что не полностью отодрали от стен и пола.
Губы у Виктории Андроновны дрожали, кончик сигареты не попадал в пламя зажигалки. Взглядов Сергеева она избегала, а в тот момент, когда глаза их встречались… Лучше бы этого не происходило – настолько чужим и далеким был ее взгляд.
– Я тут не при чем… – сказала она.
Вика действительно была не при чем, она просто умыла руки. А тот, кто умывает руки вовремя – не виноват. Традиционно и окончательно – невиновен.
Это вердикт.
Можно еще сказать: «Я же вас предупреждала!» – и это будет абсолютной правдой.
Можно искренне плакать на похоронах, как и случилось на следующий день. Только сути произошедшего с Куприяновым не изменить.
Это была бессмысленная, глупая смерть и, главное, совершенно ненужная ни одной из сторон. Зачем убивать там, где можно купить? Это ведь так просто: оплатить преданность новому хозяину.
– Вика, – повторил он. – Не хочешь – не говори. Просто передай Блинову. Или Титаренко. Или Лысенко. В общем, сама решишь кому. Если вы обнародуете свои документы, я обнародую свои. Те, за которыми приезжал Андрей Алексеевич. Поверь, это качественные материалы. Шума будет много. Год назад это никого бы не волновало, но сегодня… Сегодня это будет самое то.
– Зачем ты ввязываешься в это, Миша? – спросила Плотникова неожиданно серьезно. – Это не твоя драка. Ты у нас кто? Ты же человек военный… Был и останешься! Ты же не политик! Куда ж ты прешься, Сергеев, со свиным рылом в калашный ряд! Себя не жаль?
– А что? Убьют?
– Могут, вполне…
– Вика, меня столько раз пытались убить. Очень серьезные люди пытались…
– Везение не длится вечно. Это не твоя полянка, Сергеев. Не строй из себя Мак-Лауда. Тебе от их победы что? Обломится? Кто ты сегодня? Никто! И завтра будешь – никто?! И послезавтра! Пушечное мясо во все времена оставалось только пушечным мясом. Проспись! Тебя банально пользуют!
– А тебя?
Плотникова рассмеялась.
– Меня? Ну, бывший мой любимый, если бы так, как меня пользовал ты, я бы сказала – правильно делаешь, Сергеев! Борись и обрящешь! В случае победы Лысенко я пять лет буду главной журналисткой страны!
На этот раз рассмеялся Сергеев – искренне, совершенно без натуги.
– Журналисткой, Вика? Ты, наверное, опять оговорилась? Ты уже не журналист, Вика, ты цензор, держиморда, да кто угодно, но только не журналист! И прекрасно это понимаешь! А если Лысый победит – ты станешь еще круче. И чем выше ты будешь подниматься, тем меньше у тебя шансов когда-нибудь стать самой собой. Тебя уже ненавидят и боятся твои собственные коллеги. Тебя, бывшую всеобщую любимицу – ненавидят и боятся твои вчерашние друзья. И с каждым днем – это будет прогрессировать…
– А мне плевать! – прошипела она, сощурив свои желтые глаза. – Плевать, понимаешь! Да, те, кто меня теперь не любит, отдали бы все, чтобы оказаться на моем месте! Честь, совесть – все, что, представь – отдали бы! Мы люди творческие, для нас ненавидеть коллегу – это как дышать – совершенно естественно! Ненавидеть и нежно целовать в щеку, сочувствовать и предавать одновременно, поддерживать на словах и тут же желать занять его место!
– Тебе виднее… Это-то твоя полянка? Да?
– А ты у нас святой?
– Я не святой…
– Слава богу! – обрадовалась Плотникова и заговорила быстро и зло, выплевывая слова ему в лицо. – А я уж думала – ангел во плоти! А если ты, Михаил Александрович, не святой, то скажи мне, зачем ты голову за этого блаженного идиота подставляешь? Ты что, не видишь, что просрано все, что только можно было просрать и даже больше! Они же даже не импотенты, они кастраты! Да с таким кредитом доверия можно было не один, а два срока продержаться, а они все слили за пару лет!
– Вижу, Вика, я не слепой – все вижу. Только дело в том, что и твои, и мои для меня одинаково тошнотворны! И будь моя воля, я бы и своих, и твоих собрал бы мокрыми трусами и выкинул куда подальше! Выкинул бы скопом – всех кто слева, справа и в центре! Но есть одна проблема, Виктория Андроновна! Следующие, те, кто придет к власти завтра, а ведь кто-то придет обязательно, потому что свято место пусто не бывает – они будут еще хуже. Да, я их не знаю, но зато уверен, что они будут в тысячи раз хуже! Жадней! Беспринципней! Циничней! И у каждого из них будет программа, как защитить народ! И берущие за душу лозунги. И они опять будут говорить и воровать, воровать и говорить, говорить и воровать! В этой стране к власти всегда приходят демагоги, а не профессионалы! Ты спрашиваешь, чем твой шеф лучше моего? Да ничем, кроме того, что он мой. Просто сотрудничество с ним больше соответствует моей внутренней сущности! Я ему не присягал, Вика, и я не за него голову подставляю! Я за себя ее подставляю. За свои представления о том, что правильно, а что нет. Что справедливо, а что нет.
Плотникова улыбнулась, едва-едва улыбнулась – приподнялись уголки губ, да в уголках глаз появились «гусиные лапки».
– До сих пор не могу понять, – сказала она, внимательно глядя Сергееву в глаза, словно пытаясь рассмотреть что-то в их глубине. Это был ее фирменный прием, ввергавший в смущение тех, кто сталкивался с ней в первый раз. Попробуйте выдержать такой вот «сверлящий» взгляд! – Кто же ты на самом деле, Миша. Блаженный? Солдафон безмозглый? Дон Кихот? Десперадо? Что тобой двигает?
– Ты же сказала, что у меня больше нет тайн…
– Это не тайна, Сергеев. Тайна – это сокрытое. А ты сейчас ничего не скрываешь… Забрало поднято! Ах, посмотрите, вот он какой я! Выставляешь свое благородство напоказ? Не верю! Крокодильи слезы! Ты же убийца, Сергеев, профессиональный убийца. Выкованный и закаленный в засекреченной спецшколе меч государства, и то, что это государство давно сгинуло, ничего не меняет. Присяга для тебя, дурака, до сих пор нечто сакральное, а ведь именно тому государству ты и присягал! Но это же неправильно! Бред! Тебя же растили, чтобы ты мог убивать, лгать и менять личины! Ты же должен быть безнравственным, как этот твой Мангуст! Это ты мне должен доказывать до хрипоты, что цель оправдывает средства, а не я тебе! Сергеев, ну, кто, скажи на милость, тебе сказал, что для этой страны одна марионетка будет хуже, чем другая марионетка? Ну кто?! Ведь все равно кто-то будет дергать за нитки! Мы слишком слабы, чтобы быть независимыми, и наше спасение – это выбрать себе достойного покровителя. Нас все равно будут трахать, так пусть уж партнер окажется не промах! Оглянись, Сергеев! У нас не такой большой выбор! Оглянись, подумай, вспомни в конце концов, на кого ты работал всю жизнь! Посмотри на Россию – что, Крутов плохой вариант? Да, он диктатор, готовый монарх, основатель новой императорской фамилии, попомни мои слова! Но он то, что нужно России, а может быть, и то, что нужно нам! Жесткий, волевой правитель, способный сломать хребет любому врагу – внешнему и внутреннему! Он же из твоего бывшего ведомства, ты же его только за одно это обожать должен! У вас же корпоративность расстрелами прививалась! А ты что? Бракованный экземпляр? Или ты просто сломался?
– Сломался? – спросил Сергеев, слегка обескураженный напором. – Ты это в прямом или в переносном смысле?
Вика промолчала, но глаз не отвела – ждала ответа. И тогда Сергеев заговорил, стараясь быть спокойным и рассудительным.
– Я не сломался, Вика. Я не считаю, что Крутов благо для России. Я не считаю, что Лысенко благо для Украины, даже если за ним стоит Крутов. Я всегда хотел одного в своей новой жизни – наконец-то быть нейтральным, но не повезло. Не задается у меня с нейтралитетом! Как говорил д’Артаньян – случилось так, что все мои друзья на стороне королевы, а все мои враги по нелепому стечению обстоятельств – на стороне вашего преосвященства.
– У тебя нет друзей, Сергеев, – выговорила Плотникова, словно пролаяла, так сухо и отрывисто прозвучал ее хрипловатый голос. – Ты не научился их заводить. Не учили вас этому. Незачем было. Только убивать и калечить учили. Так что ты по своей основной специальности работай – душегубом, а в политику не лезь! Не твое это, Миша, дело… И страна эта не твоя. Ты здесь чужой, Сергеев! И в России – чужой. Вас специально растили, как в инкубаторе, – безродными. Так что ты везде чужой!
Это было на удивление больно – он даже предположить не мог, насколько Викины слова могут задеть. Они вливались в его жилы расплавленным свинцом и растекались по всему телу, наполняя каждую клетку жидким огнем. Больно было настолько, что он невольно представил на мгновение, да что там представил – почти почувствовал, как пальцы его правой руки смыкаются на тонкой шее Плотниковой. Большой палец идет вниз, против часовой стрелки, а согнутый указательный наоборот – по часовой – и хрустит под ладонью хрупкая гортань…
И тут из жара его бросило в холод, да так, что на скулах, казалось, выступил иней. Дыхание сперло, воздух сжался в ледяной шар в районе средостения и медленно покатился к сердцу. Михаил мысленно посчитал до десяти и выпустил заиндевевший в легких воздух через ноздри.
Медленно.
Неслышно.
Он смотрел в лицо своей бывшей жене, даже не подозревавшей насколько близко от смерти она находилась мгновение назад. Близко, как никогда до того. Гораздо ближе, чем тогда, когда Митька притащил в редакцию «заряженный» пластитом дипломат.
Ближе, чем в те дни, когда у нее отнимали материалы расследования афёр в энергетике.
Многие, очень многие из тех, кто знал Сергеева в его прошлой жизни, никому бы не посоветовали задевать его подобным образом! Но Вика не боялась.
И ничего удивительного! Ей довелось прожить рядом с этим ангелом смерти не один год. Спать с ним в одной кровати, заниматься любовью, ходить в театр и в гости, и даже пить приготовленный самим Аббадоном ароматный кофе.
Плотникова привыкла к нему, как привыкает беспечная хозяйка к вышагивающему рядом безмозглому стаффордширскому терьеру, способному в любой момент разорвать ее на куски.
Только этот терьер по кличке Сергеев по-настоящему любил свою хозяйку, и Вика это знала.
Трезвый расчет. Один трезвый расчет. Ничего более.
* * *
Ветер гнал над землей красную пыль.
Винты старого DC крутились, издавая низкий, как гудение огромного шмеля, гул. Колеса шасси, обутые в истертую резину, еще понемногу катились по грунтовой полосе, а запах этой красноватой взвеси, всепроникающий, как керосиновая вонь, уже наполнил трюм транспортника.
Сергеев по своему опыту знал, что буквально через считанные минуты этот сухой порох будет скрипеть на зубах, забиваться под веки и в ушные раковины. Красной пудрой присыплет волосы на голове, она же окрасит брови и ресницы, и все вновь прибывшие начнут посекундно отплевываться, роняя на землю шарики вязкой, как желатин, слюны.
Африка… Снова fucking Африка.
Михаил прикрыл глаза, чтобы не видеть до тошноты знакомый пейзаж за окнами. Вид низкорослых колючих кустов, практически лишенных листвы, торчащих из высушенной до звона почвы, вызывал не сладкие воспоминания о лихих годах, а смертную, горькую, как сок полыни, тоску. Здесь он оставил несколько безымянных могил. Впрочем, где только они не остались? Страна щедро сеяла своих сынов в чужую землю, под чужим солнцем. Она надеялась на урожай, но мертвые не дают всходов.
Огромный раскаленный шар солнца висел высоко над горизонтом – до заката оставалось часов пять, как минимум, и на прохладу рассчитывать не приходилось. В дрожащем мареве расплывались приплюснутые кроны местных деревьев, теряли резкость детали пейзажа, и чудилось, что в конце прогалины, там, где колючие заросли утыкались в рваные глиняные откосы, дрожит под огненным бичом огромное зеркало озера.
Но никакого озера там не было. Ни кошки, ни колыбельки… Вода, конечно же, здесь была…
Грузный, как раскормленный сердобольными старушками голубь, транспортник почти час до посадки шел над пересохшим до хруста руслом неизвестной Сергееву речушки, превратившейся в пар на африканской жаровне. Под растрескавшейся земляной коркой на глубине нескольких метров могли перекатываться прохладные воды, готовые при первом же ливне вырваться на поверхность и напоить все живое… Или утопить, ежели кто-то проявит нерасторопность. Сергеев знал по собственному опыту – в старых руслах всегда была вода.
Он на секунду прикрыл глаза и увидел Остапа – как живого, улыбающегося, который лил себе на макушку воду из простреленного котелка. Голова у Остапа была покрыта коркой красной, такой же, как здешняя, пыли, и стекающие водяные струйки пробивали в этой корке проходы, точно как река пробивает себе русло среди высохшей глины. Казалось, что череп у Остапа раскалывается на части, что по пробившейся сквозь задубевшую кожу щетине стекает не вода, а кровь, но Остап при этом так счастливо смеялся, что Сергеев невольно улыбнулся в ответ воспоминанию.
Блестели на солнце белые остаповы зубы, сверкали капли влаги на коротких рыжеватых ресницах, шли по черному тропическому ХБ грязные, бурые разводы. Они вырвались, вернее, думали, что вырвались. Чуть не сгоревшие от жажды, чуть не утонувшие во время ливня, стрелянные юаровскими коммандос, эфиопским спецназом и просто бандитами – они пили воду из вырытого в старом русле колодца и смеялись, а Цыпа, веселый, рослый и шумный Цыпа, которого таки достал юаровский снайпер, лежал, заваленный валунами, всего в десяти милях от них. И грязный, облезлый шакал, учуявший легкий запах мертвой плоти, сочащийся между камнями, тыкался носом в невысокую могильную пирамиду, скалил зубы и скулил, скулил… А через два дня они вышли к океану – там рейд должен был закончиться. Но ничего не кончилось. Ничего…
Сергеев откинулся на спинку самолетного кресла и тихо выдохнул пыльный воздух сквозь стиснутые зубы. Ревели моторы, шипел по-змеиному воздуходув на панели. За те несколько минут, что DC провел на земле, прохлада высот успела выскользнуть из корпуса, спасаясь бегством от проскользнувшей в салон удушающей жары – кондиционеры работали на полную мощность, но Михаил знал, что через несколько секунд горячая подушка зноя ударит его по лицу… И от этой мысли его бросило в пот.
Африка. Fucking Африка!
Он так и сидел, закрыв глаза, пока не грянулся о землю короткий трап, и не утихли двигатели. Потом завыли приводы аппарели. Свет хлынул в разинутый зев грузового люка. Пот выступил одновременно из всех пор на теле, нежно-кофейного цвета ХБ, в которое их с Хасаном переодели перед вылетом, пошло темными пятнами, даже носки мгновенно стали влажными и липли к ступням.
Сергеев посмотрел на Аль-Фахри, сидящего через проход от него. Араб, несмотря на генетическую привычку к жаре, тоже вытирал лоб бумажным платком и раздувал хищные ноздри, словно племенной жеребец. Правая рука Хасана, прикованная к ручке стальными браслетами, налилась, и металл начал впиваться в кожу.
Михаил покрутил кистью внутри «браслета».
В принципе, ежели сильно захотеть, то наручники можно было и расстегнуть или, на крайний случай, выщелкнуть кисть из сустава и тогда уже выскользнуть из оков. Больно, конечно, но куда деться? Кисть поболит и перестанет… Но вот толк какой? Была уверенность, что и Хасан, имей он желание и необходимость, тоже не стал бы сидеть в кресле изваянием, а что-нибудь придумал бы, тем более что ему вряд ли удалось сохранить при себе пистолет на щиколотке – он успел выбросить ствол. Во всяком случае после инцидента в джипе его не били, а найди Вонючка у подопечного пистолет, точно покуражилась бы вдоволь!
Хасан стрельнул в Сергеева шальными черными глазами, оскалился и неожиданно подмигнул. Боковым зрением Михаил увидел, как жадно, со страхом следит за ними Базилевич, сидевший через два ряда за Аль-Фахри. Его тоже переодели в песочную форму непонятной национальной принадлежности, которая сидела на лидере оппозиции в изгнании, как на корове седло. Только Сергеев, араб и мятежный политик были облачены в светлые, тропические цвета. Остальные, находившиеся в самолете, кроме бесподобного Пабло, оделись более привычно для вечно воюющего континента – в черное ХБ советского покроя – его всегда носили кубинцы и советский ограниченный контингент в Анголе, Эфиопии, Родезии и Эритрее. Облаченные в черное, вестники светлого будущего – вороны мира.
Сергееву подумалось, что Базилевич единственный, кто попал на эту красную, выхолощенную тысячелетней жарой землю насильно. Остальные, как ни крути, попали сюда по своей воле. И Сержант Че, жадно вдыхающая мелкую пыль вывороченными негроидными ноздрями, и массивный, как ствол баобаба Кэнди-Конго, нацепивший на нос непроницаемо черные «Рей-Бан», сделавшие его похожим на настоящего тотон-макута, и хищноносый Хасан, с опухшим от побоев лицом и охранники Пабло Кубинца – четверо крепких парней с невыразительными лицами и короткими HK на груди.
И сам Пабло, сменивший наряд мачо на колониальный костюм, более уместный в телевизионной постановке о жизни плантаторов XIX века, чем здесь, в самом сердце Африки в конце века двадцатого.
У каждого из них была своя причина быть здесь.
У всех у них была одна причина быть здесь.
Сергеев мог только догадываться, сколь сложная партия разыгрывается невидимыми кукловодами. При всей своей осведомленности он не мог представить общей картины, хотя и добросовестно пытался это сделать, сидя в тени подъехавшего на полосу тентованного грузовика. Ничего не получалось. Ни общей картины, ни частностей. То есть – вообще ничего.
Охранники заняли свои места на краю аппарели. Выскочившие из кузова темнокожие парни в неопрятной форме без знаков различия принялись разгружать DC, но без рвения, так – неспешно, с ленцой. Несмотря на прогулочный темп разгрузки, уже через несколько минут пот заструился по их лицам, гимнастерки покрылись пятнами. Парни разделись до пояса, и в воздухе отчетливо запахло псиной. Заблестели под солнцем черные мокрые спины, и Сергеев невольно улыбнулся фантасмагоричному зрелищу: стоящие в густой тени грузового трюма наблюдатели – Сойка и Кубинец, рослые охранники с короткими автоматами на груди – словно гости из другого мира, и бредущие мимо них, как и их предки сотни лет назад, полуобнаженные невольники с тюками цвета «хаки» за спинами.
«Хасану нужен груз, – подумал Сергеев, наблюдая, как местные солдаты – а чернокожие „рабы“ явно были солдатами – в очередной раз возвращаются в самолет за новыми тюками. – Ему позарез нужен груз. Похоже, что это вопрос жизни и смерти. Пусть это личные амбиции, что сомнительно, но даже если это так, он сильный противник и с ним нельзя не считаться. Сделать его другом невозможно. Какие мы с ним друзья? А вот сделать его союзником, пусть временным, но союзником – вполне реально. Сама жизнь подталкивает нас к сотрудничеству. – Он едва заметно улыбнулся, разглядывая противника. – Хотим ли мы того или не хотим, а друг без друга нам не обойтись. Тот самый случай, когда обстоятельства сильнее чувств. Поодиночке мы имеем все шансы подохнуть, а вот вместе – возможность выжить. Выживем, а уж потом разберемся!»
Араб сидел в нескольких метрах от него, привалившись спиной к переднему колесу грузовика, положив скованные руки на колени, полуприкрыв глаза, и словно дремал расслабленно, на самом деле наблюдая за происходящим из-под век. И Сергеев был готов поставить тысячу долларов на то, что Аль-Фахри думает о том же, о чем и он. Горбоносый бедуин прокачивал ситуацию, но лицо его ровным счетом ничего не выражало, и не сверкни из-под опущенных почти девичьих ресниц, жгучий, как кайенский перец, настороженный взгляд, Сергеев мог бы и поверить в его спокойствие и расслабленность. Но Хасан оставался опасен. Опасен, словно сокрытый в шелковом кушаке дамасский гибкий клинок – мгновение и он с шорохом распрямится, с легкостью рассекая и кости, и плоть.
«Никуда ты не денешься, – подумал Сергеев равнодушно. – Никуда. Без меня ты труп. Без тебя – труп я. Мы же нужны этой компании только как улики! Даже не мы нужны, а наши мертвые тела. Нас и притащили сюда для того, чтобы оставить с простреленной головой в нужном Кубинцу месте, в нужный Кубинцу момент. Впрочем, в голову стрелять не будут – это здорово затрудняет опознание. А нас должны опознать легко. По газетным фото, по репортерской телесъемке.
Эх, Базилевич, Базилевич… Надежда оппозиции! Какая оппозиция, такая у нее и надежда. Неужели в твою голову не приходит простая, как две копейки, мысль? Ну, зачем, зачем достаточно сильной спецслужбе тащить знатного оппозиционера за несколько тысяч километров от привычного ему туманного Лондона, почти на экватор? Задумайся, лидер в изгнании! Просто пошевели мозгами, если есть чем шевелить – большего от тебя никто не требует. Один простой вопрос – зачем!? А после него сразу появляется простой ответ – затем, чтобы ни у кого не возникло вопросов, откуда растут ноги. Все складывается как нельзя прозрачно! Оружейный плутоний украинского происхождения, лидер украинской оппозиции, остро нуждающийся в деньгах, арабский террорист и…»
И в этот момент Сергеев замер.
«Стоп. Арабский террорист и… И – кто? Кто я? Замминистра МЧС? Бред и провокация. Не та должность, не тот уровень. Я не сотрудник Министерства обороны и никакого отношения к плутонию не имею и иметь не могу. В моей ОФИЦИАЛЬНОЙ биографии черным по белому прописано, что я военный строитель, этакая птичка-невеличка и толку от меня или моего хладного тела с самый маленький гулькин орган. Однако ж и меня тащат за тридевять земель, и явно не с целью сытно накормить и приголубить. Что же это может означать? А означать это может только одно. Кубинец имеет МАТЕРИАЛЬНЫЕ доказательства того, что я работал на Контору. Не предположения или рассказы Вонючки – куда их пришить эти рассказы? Хотя в них есть изрядная доля правды. Он имеет доказательства. Например – свидетеля. И не просто свидетеля, а кого-то, кто с легкостью даст показания. И этим показаниям поверят. Этот свидетель – кто-то из Конторы. Кто-то, кто теперь играет на другой стороне!»
Сергееву до тошноты захотелось закурить.
«Ах, какая оперативная комбинация задумана!»
Михаил чувствовал себя, как карточный игрок, поймавший кураж в решающей партии «баккара», – в такой момент для игрока руки дилера начинают двигаться медленно, и рубашки карт, которые раздающий мечет на сукно, обретают неправдоподобную прозрачность. Достоинство карты становится понятным еще до того, как она скользнет по зеленой ткани.
Да, Сергеев мог ошибаться, но был уверен в том, что ухватил суть. Только лишь простые задачи имеют множественные решения. Задачи по-настоящему трудные, многоходовые, имеют только один вариант разгадки либо вообще его не имеют.
Он, Аль-Фахри и Базилевич пока живые, а вскорости мертвые доказательства того, что оппозиция торгует оружием с арабскими странами, а помогает им в этом бывший сотрудник советских спецслужб… Интересно, что будет в контейнерах, которые Кубинец отдаст на растерзание? Неужели «Кольчуга»? Ай да Пабло! Ай да сукин сын!
Вопрос номер два – кто настоящий дирижер этого шоу? Вопрос три – кто от Конторы курирует все мероприятие?
Михаил покачал головой и едва не зачмокал губами от удовольствия, как отведавший свежей халвы феллах.
Время шло, менялись уклады, и даже страны теряли свои названия вместе с границами. Но под ковром ничего не менялось. Здесь все так же разыгрывались мудреные мизансцены, жизнь человеческая стоила не более пустой бутылки из-под пива – а сколько можно дать за человеческую жизнь, когда речь идет об интересах государства? Тут для настоящих игроков даже миллиардные прибыли не более, чем отход жизнедеятельности геополитических процессов. Кто-то наживается. Кто-то решает политические задачи. Кто-то управляет. А кое-кому приходится за все это умереть.
Роль бычка на заклании Сергееву ничуть не льстила, но здесь, в тени грузовика, сидя на каменной, обезвоженной почве, ему трудно было переоценить свою значимость.
Пушечное мясо. Инструмент. Не более.
Взгляд Сержанта Че был насмешлив – в густой тени трюма DC сверкнули белки ее глаз, потом зубы. Кубинец рассмеялся громко, щелкнул зажигалкой – пламя выхватило из темени часть его холеного лица – и потухло, а силуэт Пабло окутался табачным дымом, словно плащом. Потом рядом с ними появился Кэнди, облаченный в черный камуфляж и малиновый берет, который был лихо сдвинут на ухо – совершенно другой Кэнди. Здесь громила был как рыба в воде. Лондон явно угнетал его, тревожил, там он был не в своей тарелке, а родная обстановка придала его движениям стремительность и грацию леопарда. Он не шел – он крался, словно могучий кот, и Сергеев явственно представил себе, как перекатываются твердые, упругие мышцы под лоснящейся шкурой.
Конго, как теперь стало понятно, был смертоносен, словно черная мамба, и вовсе не так глуп, как казалось, – здесь он противник номер один. Сергеев всегда умел выделить в толпе врагов главного, и этот дар не раз помогал ему выжить.
– Хасан, – позвал Михаил Аль-Фахри негромко, и когда араб повернул голову, – продолжил на фарси. – Как я понимаю, пока мы союзники?
Тот медленно кивнул, не сводя с Сергеева глаз.
Грузовик слегка качнулся на амортизаторах – в кузов полетели новые тюки.
– Тогда слушай меня внимательно, – произнес Михаил, стараясь не артикулировать, – мало ли чему учили Кубинца?
Сам Сергеев мог отлично читать по губам, если говорили на одном из хорошо знакомых ему языков, да и мимика говорящего иногда сообщала о сути беседы едва ли не больше, чем сами слова.
– Нас с тобой оставлять в живых не планируют.
– Я догадался, – ответил Аль-Фахри тихо и посмотрел на небо, в котором нарезали круги два огромных, как планеры, стервятника.
– Только не говори «На то воля Аллаха», – не удержался от язвительности Сергеев. – Все равно не поверю!
– Не верь, – сказал Хасан, не меняя выражения лица. – И на это его воля…
– Пистолет с тобой?
– Нет. Я не смог его перепрятать. Выбросил. Где мы?
– В Эфиопии. Я когда-то был здесь, в гостях у Менгисту Хайле Мариама. – Михаил ухмыльнулся. – Могу назвать себя экспертом по африканским делам…
– И что скажет эксперт? – спросил Аль-Фахри с иронией.
– Скажет, что дела у нас обстоят не лучшим образом. Смотри, на солдатах нет нательных крестов, а ведь центр Эфиопии христианский. Значит, мы не в центре, а скорее всего на северо-востоке – тут вокруг твои братья-мусульмане, но это не повод ля радости. Тут война всех против всех… Так что режут тут не по конфессии, а просто режут! Так… Мы летели со стороны Судана, от Хартума вниз, а потом на восток. Ты видел с воздуха реку?
– Да. Видел. Потом мы ушли левее.
– Точно… Думаю, что мы недалеко от границы с Эритреей. Там, – Сергеев указал подбородком на юг, – Сомали. А восточнее – Джибути. Если то, что мы видели, Голубой Нил, то высохшее русло неподалеку – один из притоков другой большой реки – Текезе Венз. А контейнеры с оружием, конечно, будут везти по дороге на Аксум…
– Ты воевал здесь. – Не спросил, а утвердительно сказал Хасан. – Тебе виднее…
– Ну, не то чтобы воевал… – солгал Сергеев. Ему почему-то не хотелось говорить Хасану всей правды. – Скорее уж, командовал теми, кто воюет. Вот кубинцы, – Сергеев посмотрел на стоящих на пандусе Кубинца и Вонючку, Конго снова исчез в чреве транспортника. – Они воевали. И хорошо воевали. Ладно, будет время, расскажу! Я действительно неплохо знаю эти места. Дорога на Аксум – единственная торговая дорога в этих местах. Вопрос к тебе, Хасан, – почему везут именно на Аксум? Зачем, вообще, груз везут туда? В этих местах уже больше года Эфиопия и Эритрея ведут войну за территории и пленных не берут.
– Мусульмане против христиан? – улыбнулся Аль-Фахри.
– Я бы на твоем месте не упрощал, – ответил Сергеев и посмотрел вверх, на стервятников. – Я же говорил тебе, что в Африке все воюют против всех. Кстати, тот, кто разбил тебе нос – по стечению обстоятельств тоже мусульманин… Однако нос он тебе сломал качественно.
Птицы видели добычу – он еще не забыл, как кружились грифы над красными равнинами, высматривая мертвечину. А ее в те годы было вдосталь – птицы жирели и даже не могли взлететь при приближении их группы. Только неуклюже, боком, скакали, косясь круглыми глазами на одетых в черное солдат.
Птицы и мухи.
Низкое тысячеголосое гудение, звук хлопающих крыльев, тяжелая вонь разлагающейся плоти и в ней месиво белых личинок. Когда стервятники отрывали куски от тел мертвецов, личинки разлетались во все стороны, как брызги.
Пленных тогда не брали. Их надо было кормить, поить и где-то содержать. Убить было быстрее и проще. Чего стоит жизнь на черном континенте?
Вот и сегодня пожиратели мертвечины снова кружили в небе, точно как тогда, когда Сергеев впервые ступил на эту землю.
Никто из них до того и не представлял, что к мертвым людским телам можно относиться так просто. Убитых не хоронили. Чужих – никогда. А своих – очень редко. Солнце и грифы за несколько дней делали свое дело, если мертвых до того по частям не растаскивали гиены.
Цыпу трясло при одном виде облезлых трупоедов, и он то и дело демонстрировал свое снайперское умение, расстреливая гиен и сшибая птиц из трофейного «стечкина» одним выстрелом. Но пользы от этого не было – над землей кружили сотни таких же грифов, а ночь была заполнена утробным смехом пятнистых тварей. Они ждали, пока пули, осколки и человеческая жестокость дадут им пищу.
И ждать приходилось недолго.
– Мы в котле, – сказал Сергеев, и снова привалился спиной к пыльной покрышке, прикрыв глаза. – Деваться некуда, Хасан. Ты можешь скрипеть хоть горлом, хоть губами, но продумано у них все хорошо. Бежать, конечно, можно, но – как видишь – некуда! Куда ни ткнись – везде война. Сомали воюет с Эфиопией, Эфиопия с Эритреей, в суданских Дафурах бесчинствуют джанджавиды. Нас и приволокли сюда потому, что вся здешняя почва насквозь пропитана кровью. Этнические, религиозные войны, межплеменные конфликты – тут столько причин подохнуть, что жара и разные ядовитые твари только лишь вносят приятное разнообразие. Кто сможет разобраться в этой каше? Кто поймет, чьи руки и куда умыкнули груз?
– Ты, я и этот слизняк? – спросил Аль-Фахри и приподнял бровь. – Они всерьез думают, что кто-то поверит в то, что мы втроем смогли организовать и провернуть такое дело?
– А кто сможет доказать обратное? – парировал Сергеев, не поворачивая головы. – А если быть до конца откровенным, Хасан, то я бы умыкнул груз без особого напряга. Мне бы человек пять моих ребят… Веришь?
Аль-Фахри хмыкнул и кивнул.
– И как, по-твоему, все произойдет? – спросил он.
– Очень просто. Отряд Кубинца нападет на караван, идущий в Джибути, и захватит его. Мы с тобой будем в числе нападающих!
Хасан кивнул.
– На их месте я бы снял атаку на видео…
– Скорее всего, так и будет, – согласился Сергеев. – Но это не суть важно – метод, как о нас сообщить миру, найдется, будь уверен. Важно то, что для нас это будет последний концерт. Мы засветились и более не нужны. Все.
– А Базилевич? Он тоже будет на пленке?
– Возможно…
– Я бы не поверил, – протянул Хасан задумчиво. – Вот если бы его тело нашли в гостинице, со следами пыток… И тут же при нем чемоданчик с деньгами, пусть небольшими…
– Конструктивно мыслишь, – сказал Михаил и приоткрыл один глаз, щурясь на собеседника. – А если так: он засветится на пленке, и после этого его найдут в гостинице? Так лучше?
– Лучше! – подтвердил Аль-Фахри. – И причина налицо. Такой груз утерял!
– Только с пытками ты перегнул – продолжил Сергеев. – Разве кто-то станет его пытать? Он же все расскажет сам. Кубинец у нас натура тонкая, он в терзания совести не верит, но изобразить способен вполне. Не жилец Базилевич, при любом раскладе.
– Как и мы, – произнес Хасан спокойно.
– Как и мы, – согласился Сергеев чуть погодя. И, хмыкнув, добавил: – Смотри-ка, о нас вспомнили!
Кэнди шествовал, не шел, именно шествовал рядом с Кубинцем, а Сойка держалась чуть позади, не сводя с Сергеева недоброго взгляда.
Конго был хорош – хоть сейчас на обложку «Солдата Фортуны»! Закатанные рукава «комбеза», АКС-47 (только АКС-47 под патрон в 7.62 мм – разве настоящий партизан будет воевать мелкокалиберной «тарахтелкой») с откидным прикладом небрежно переброшен через могучее плечо, на поясе приторочен тесак «коммандос», в кобуре на бедре «ТТ» – потемневший Шварценеггер, только что вышедший из оружейного магазина, не иначе.
– Заждался, мучачо? Вот сейчас и проверим, насколько крепкие у тебя cojones! – Улыбка у Вонючки была сладка, как гречишный мед. – Вставайте-ка, супермены. Пройдемся.
На пандусе возник осторожный, словно испуганный заяц, Антон Тарасович. Шел Базилевич так напряженно, что казалось это «морж»-новичок входит в подернутую тонким ледком воду, а не неустрашимый оппозиционер покидает через грузовой люк союзнический транспортный самолет.
«Дурак, ты, дурак… – подумал Сергеев, глядя на него с неожиданной жалостью. – Килька, возомнившая себя белой акулой! Куда же ты сунул свою неумную голову, несчастье? Кто надоумил тебя сыграть роль лидера, а? Кто отвел тебе роль пособника международного терроризма и торговца оружием? Ты же способен только транжирить чужие деньги, а вот рисковать тебе нельзя!»
Ступив в пыль, Антон Тарасович с отвращением посмотрел на низкорослые кусты, окружавшие полосу, на свои мгновенно ставшие грязными ботинки, а потом, нацепив на лицо модные «капли» «Полис», задрал лицо к зениту.
Михаил невольно покачал головой.
О таких раньше говорили «штафирка» – слово мерзенькое, унизительное по звучанию, но очень четко выражающее суть понятия.
Проходя мимо перекуривающих грузчиков, Сергеев украдкой бросил взгляд в кузов – грузовик был на 3/4 загружен ящиками и тюками. Всего, что лежало в трюме DC ему было не увезти, значит, разгрузка будет продолжена позже, когда подойдет еще один автомобиль.
Проходя мимо Базилевича, замершего у пандуса самолета, Хасан не удержался и сделал вид, что бросается на Антона Тарасовича всем телом. Тот испуганно шарахнулся, а Хасан огреб от Сойки такой силы удар узловатой веревкой по спине, что невольно зашипел, как обозленный кот.
Находиться на открытом солнце было чистым мучением, может быть, поэтому Кубинец не стал отводить их слишком далеко от самолета, а уже через минуты три ходьбы приказал своим вкрадчивым голосом:
– На колени!
Сергеев остановился, и Хасан замер вместе с ним.
За их спинами лязгнул затвор «калаша».
– На колени, – повторил Пабло Кубинец, не повышая тона. – Я же сказал, на колени!
Аль-Фахри повернул голову в сторону Сергеева и оскалил зубы, словно загнанный в угол пес. Глаза у него горели угольями. Правая рука была совсем рядом со щиколоткой… Но на щиколотке давно не было пистолета! Впрочем, Хасану, как и самому Сергееву, пользоваться пистолетом было не обязательно. Спина араба напряглась, по мышцам шеи прокатилась волна…
– Не время, – сказал Михаил на фарси едва слышно. – Не надо, не время!
И медленно, подавая Нукеру пример, опустился на колени.
Назад: Глава 2
Дальше: Глава 4
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий