Ничья земля

Книга: Ничья земля
Назад: Глава 4
Дальше: Глава 6

Глава 5

Все это время Сергеев чувствовал, что его куда-то несут, везут, что к нему прикасаются чьи-то руки, то есть сказать, что все это время находился без сознания, он не мог. Он даже понимал, что такое состояние называется контузией: кто-то несколько раз громко произнес это слово рядом с ним. Он слышал запахи – острый йодовый, холодок спирта и только что распечатанных, стерильных бинтов, который он так хорошо знал.
Был укол в предплечье, в живот, потом холодом наполнилась вена на правой руке, и Сергеев провалился в сон – не в беспамятство, а именно в сон. И как-то сразу проснулся: открыл глаза безо всякой фазы пробуждения, уперся взглядом в белый потолок и ощутил далекую (значит, кололи наркотик) боль во всем теле.
Первым ощущением было, что по нему пробежался табун лошадей, голов, этак, в двадцать. Несмотря на укол, делавший состояние терпимым, болела каждая клеточка тела, каждая косточка, каждый сустав и каждая мышца. Болели даже глаза изнутри и явно прокушенный язык. Ныли, как от ледяной воды, зубы.
Сергеев скосил глаза – повернуть голову было выше его сил – и понял, что он в больнице. В хорошей больнице – кровать была широкой, современной, похожей на огромное кресло – «ленивку», с откидным ограждением из тонких никелированных трубок и съемной стойкой капельницы в изголовье. В общем – кровать, а не то железное убожество, на которое кладут простых смертных в госпиталях. На стойке капельницы висел пластиковый мешок, полный какой-то прозрачной жидкости, от мешка отходила трубка, второй конец которой вместе с иглой, как догадался Сергеев, был в какой-то из его вен.
Он пошевелил пальцами ног, потом рук. Все работало, хотя малейшее усилие было неприятным и требовало основательной психологической подготовки. Дышал он самостоятельно, но тяжело, скорее всего, грудь была плотно забинтована. Значит, пострадали ребра.
«Однако, – подумал Сергеев, – жевали меня, жевали!»
Голову удалось повернуть в два приема.
Рядом с ним точно на такой же кровати лежал, демонстрируя далеко не чеканный профиль, друг детства, мать бы его, Вова Блинчик.
Ближний к Михаилу глаз Владимира Анатольевича затек от удара, остальная видимая часть физиономии была исцарапана или посечена осколками стекла так, что создавалось полное впечатление, что Блинова сунули головой в ящик с бешеными кошками. Нога господина депутата была в гипсе и болталась на системе растяжек, удерживающих ее в приподнятом состоянии. На левой руке, подвязанной к шее, тоже был лангет – до локтя. В общем, Блинчик представлял собой безрадостное зрелище и оптимизма по отношению к самому себе Михаилу не добавлял. Этакое наглядное пособие для студентов-травматологов, а не политический деятель.
Сергеев с испугом еще раз проверил шевелятся ли пальцы на ногах и попытался определить, нет ли на нем самом гипсовых повязок, но не определил. Хотелось вспомнить, чем и обо что он бился во время покушения на Бориспольском шоссе, но список получился настолько обширным, что Михаил решил не забивать себе голову глупостями. Главное, он жив, более-менее цел, обошлось без ампутаций и тяжелых переломов, остальное заживет, как на собаке. Не впервой. Человек вообще очень живучее существо. Могло получиться значительно хуже. Сергеев вспомнил уходящую из-под ног землю, жар взрывной волны, порхающего рядом Блинчика, прижимающего к себе металлический кейс, и мысленно перекрестился.
Цепочку событий Михаил мог вспомнить «от и до», вроде бы выпадений не было. Но после того как их подняло взрывом – была темнота, полная звуками, шорохами и прикосновениями. Достаточно болезненная темнота, надо заметить. А вот воспоминаний не было.
Сергеев не сомневался, что лежащий поперек шоссе камеон, парень в «омоновке» с трубой гранатомета на плече, автоматчики на виадуке и даже гаишники на месте аварии – звенья одной цепи. Он и сам умел организовать такой «теплый» прием, да и что греха таить, один раз даже организовывал, правда, было это очень далеко от этих мест и получилось не в пример лучше и чище. То есть кого планировали, того и...
Но в последние годы вспоминать об этом он не любил и не хотел. Сменились приоритеты, симпатии и понимание ситуации. Не только общественные, но и личные, сергеевские. Человеку тому, безвременно погибшему в результате несчастного случая, поставили памятник прямо в столице – только почетный караул не стоит.
А его другу, политическому оппоненту и заказчику «роковой случайности», повезло меньше – его памятники, которые ставились повсеместно, на советские деньги, еще при жизни «великого деятеля современности», прозревший народ валил с помощью канатов и грузовиков уже в 1991 году. Правда, тогда прозревший народ еще много чего делал, а потом выяснилось, что народ-то вовсе и не прозревший, и делал что-то совсем не то, и в народ даже пришлось стрелять. Так уж вышло, и ничего удивительного в этом не было.
Тогда был приказ, совершенно не было подробностей – в таких случаях никто и никогда ничего не объясняет. «Не надо думать – с нами тот, кто все за нас решит!» – как пел Владимир Семенович. Но Сергеев очень хорошо помнил чувство жгучего стыда, совершенно неуставное, запретное чувство, которое он испытал, когда, сидя в какой-то безымянной пивной на варшавской Пражке, увидел по телевизору репортаж о похоронах того, кого они с сотоварищами и убили.
Был гроб, накрытый знаменем, почетный караул, залп в небо и скорбные лица друзей и соратников, среди которых Михаил силился рассмотреть, угадать, узнать того, кто обратился с «просьбой» к Большому Брату. Но не рассмотрел – так глубоко и искренне все скорбели.
Если руководствоваться собственным опытом – не должен он был сейчас лежать, пусть и перебинтованный, на чистых простынях в больнице. И Блинов не должен был. По всему выходило, что лежать им должно в холодной прозекторской морга областной больницы – на каталках и с номерками на ногах. И кто-то в это время должен был бы уже скорбеть, кто-то писать некрологи, а кто-то готовить места на кладбище. А так как ничего из этого (в результате то ли счастливой случайности, то ли роковой ошибки, тут уж как посмотреть!) не делалось, то надо было ожидать попыток исправить допущенную оплошность.
Ну не принято бросать такие дела на полпути.
– Умка...
Голос у Блинова был такой жалобный, что хотелось пустить слезу и погладить его по голове.
Сергеев медленно повернул голову в сторону Блинчика и сказал:
– Я тут...
Судя по тому, как это прозвучало и по выражению исцарапанного Блинчикова лица, его собственный голос был не лучше.
– Ты как? – спросил Блинчик, глядя на Михаила заплывшим оком.
– Плохо, – ответил он. – Но в сравнении с Бубликовым...
Блинов попытался рассмеяться и заперхал – подвеска, на которой висела загипсованная нога, зазвенела, как сбруя идущей рысью лошади.
– Покатались, – прохрипел Блинчик. И опять закашлялся. – Вот, черт... Больно. Руки-ноги хоть целы?
– Не уверен. Кажется – да.
– Везучие мы с тобой.
– Ну, это как сказать... – возразил Сергеев.
– А как ни говори, – сказал Блинчик. – Если не в морге, то уже везучие.
– Слушай, Блинов, тебе не кажется, что ты должен мне кое-что объяснить?
– Давай потом, Умка... – протянул Блинов умирающим голосом.
– Когда – потом? Когда нас добьют?
– Не станут нас тут добивать.
– Мне бы твою уверенность...
– Остынь, Миша... Мы в Феофании, тут только моей охраны на этаже сейчас – человек десять.
– А в джипе сколько было?
– В джипе, – повторил Блинчик эхом. – Ох, блядь... Ребят-то как жалко.
– У пчелки – жалко, – сказал Сергеев, – ты мне лучше скажи, кому ты поперек горла стал, Блинов, что на тебя так наехали? У нас что, на всех депутатов сезон охоты? Или на некоторых? Особо шустрых? Обычного киллера послать не могли? Устроили, твою мать, войсковую операцию в столице?
Блинчик молчал.
Михаил присмотрелся и увидел, как из уголка заплывшего глаза собеседника выползает большая слеза.
Не то чтобы Сергеев разучился жалеть или сопереживать, нет! Это свойство остается в любой, даже самой зачерствевшей душе, просто человек учится не обращать внимания на эмоции. И рассматривать погибших бодигардов Блинова как неизбежные потери он не мог – слишком долго он сам относился к той прослойке, для которой английское выражение collateral damage обозначало на самом деле собственную жизнь или смерть.
В случае гибели Сергеева или кого-нибудь из его коллег, в случае их пленения и прочих неизбежных для такой деятельности неприятностей никто бы не стал посылать на их выручку флот или группу коммандос, даже завалящей канонерки бы не послали – тут можно было не сомневаться. Может быть – помянули бы в узком кругу.
Михаил привык к тому, что неизбежность смерти никого не удивляла. Но то, что Блинчик пролил слезу, – это было, действительно, достойно удивления.
– Ты чего, Володя? – спросил ошарашенный Сергеев.
– Ничего, – отозвался Блинов, – я со своим водителем с девяностого года. Хороший был мужик, светлая ему память. Я их, педерастов, порву, на хер!
– Ты хоть знаешь, кого рвать?
– Разберемся, – сказал Блинчик.
В голосе его, под хрипотцой и слабостью, вдруг проступила такая сталь, что Михаил в очередной раз убедился – его старый знакомец вовсе не веселый толстяк и балагур, каким хочет выглядеть на людях. И те, с кем он пообещал разобраться, допустили на Бориспольском шоссе большую ошибку. Можно сказать, даже роковую, если он еще не разучился разбираться в людях. И еще понял Сергеев, что вовсе не от жалости к погибшим пустил слезу Блинов, а от испытываемого им сейчас чувства острого бессилия – хорошо знакомого Михаилу чувства.
У разных людей оно вызывает разную реакцию: кто-то впадает в ступор, кто-то – в истерику, кто-то начинает паниковать, принимая временное ограничение свободы действий за поражение. Кто-то начать плакать в голос, заранее отпевая себя и загубленные возможности.
А кое-кто, в ком есть то, что Мангуст называл «внутренней яростью», мог и разрыдаться от бессилия, но эти слезы – всего лишь еще один инструмент для усыпления бдительности врага. На самом деле это не проявление слабости, а внешний признак того, что внутри человека уже начала сворачиваться в тугую пружину стальная лента ненависти, чтобы со звоном распрямиться в тот момент, когда появится малейшая возможность действовать. Слово «действие» в этом случае имело только один синоним – «месть». И лишь один результат для противника – смерть! От бессилия плачут очень опасные люди. И горе тому, кто обознавшись, примет слезы такого человека за проявление слабости.
Сергеев был далек от того, чтобы принимать маску Блинчика, которую он демонстрировал направо и налево, за его настоящее лицо. За десять месяцев, прошедшие со дня их случайной встречи, на протяжении которых они регулярно общались, пусть кратко, пусть без прежних детских доверительных отношений, Блинов показался ему человеком жестким, даже жестоким, волевым, умным и, как ни печально, совершенно беспринципным.
Сергеев чувствовал, что Володя его «прощупывает», но не делал из этого трагедии, не столько по привычке к разного рода скрытым проверкам, каких на своем веку повидал великое множество, а потому, что и сам по отношению к Блинову занимался тем же.
Еще одной загадкой оставался источник Блинчикова благосостояния – по этому поводу много и не без иронии высказывалась Вика, но подробностей не сообщала, так, всё исключительно намеками, в общем и целом.
– Устрица, твой Блинов! – сказала она, выслушав по телефону очередное пространное приглашение Блинчика поужинать вместе. – Я, глядя на тебя, Сергеев, не перестаю удивляться.
– Разве это плохо? – примирительно спросил Михаил, завязывая галстук.
– Смотря в чем. Мне сложно представить человека, которому от Блинова ничего не надо. Вокруг него только равные ему, слуги, прихлебатели и враги. Причем я не поручусь, что равные ему и враги – это не одни и те же люди. Обрати внимание – друзей в списке нет!
– Неужели ты так хорошо знаешь его окружение?
Плотникова фыркнула, как недовольная кошка. Вставать ей не хотелось. Она лежала в кровати, на боку, забросив одну руку за голову, среди смятых простынь, демонстрируя Сергееву крутое бедро, крепкую круглую грудь, гладко бритую подмышку и дурной характер.
К характеру Сергеев уже привык, а вот остальные прелести его по-прежнему волновали, и он уже подумывал о том, что запланированную встречу можно и отложить. Блинчик обидится, конечно, будет названивать на мобилку, уговаривать, шипеть, ругаться, но в результате можно отлично провести вечер дома и вдвоем. В холодильнике есть ветчина, есть балык, есть маслины, а в буфете стоит бутылка настоящего «кьянти». И сыр, не ахти какой, но есть...
– Его окружение? – переспросила она и перевернулась на спину с совершенно великолепным бесстыдством. Сергеев даже галстук завязывать перестал. – А его окружение, оно всем известно. Петя Сидорчук. Если Блинов у нас Кардинал и Советник, то Петя – Шелленберг и Мюллер в одном флаконе. Причем если до Шелленберга он не дотягивает по изысканности, тот, знаешь ли, был достаточно хорошо воспитан, то до папаши Мюллера Сидорчук недотягивает по уму. Но для решения сиюминутных проблем – парень хоть куда. Ты с ним лично знаком?
Сергеев молча кивнул. С Сидорчуком он познакомился без помощи Блинова, судьба столкнула в одном из комитетов Верховной Рады, куда Сергеева вызвали по эмчеэсовским делам, как обычно, неприятным. Где-то сгорело то, что не должно было сгореть, при этом взорвалось то, что не должно было взрываться, а виноватым во всем было не уследившее за всем МЧС. Вздуть его собравшийся специально по поводу катастроф комитетский народ мог под первое число, Сергеев морально подготовился к трепке, которую иногда (и достаточно часто!) принимал не по заслугам, а по долгу службы. Но Сидорчук его выручил. По каким-то собственным внутренним причинам смерил Михаила взглядом холодных, как декабрьская шуга, глаз и увел разговор в другую сторону.
Был Петр Виленович в минуты их краткого знакомства напряжен, насторожен, недружелюбен и совершенно несимпатичен, но глупым Сергееву не показался ни на секунду – умный, сдержанный и опасный человек. Иметь такого обиженного за спиной Сергееву не хотелось интуитивно, а интуиции он привык доверять.
Казалось, личное знакомство многое проясняло, но Михаил не мог поручиться, что характеристика, данная Сидорчуку Викой, была достаточно объективна. Но то, что она не была исчерпывающей, он знал наверняка. Уж больно сложен и многослоен оказался Петр Виленович даже при первом рассмотрении.
– Их номер первый – Александр Леонидович Титаренко. На родной сестре которого – Маргарите – и женат твой закадычный дружок. Типчик ещё тот... Его даже я побаиваюсь.
– Ты? Вот уж не думал, что ты кого-то боишься!
– Представь себе, хотя он мне никогда дурного слова не сказал. Вернее, не то что побаиваюсь, рядом с ним мне становится не по себе. Я у него три раза брала интервью – галантный, прекрасно себя держит, неплохо говорит. Руку целовал, до дверей провожал. Но... Знаешь, словно змею в руках держишь. Очень плохое ощущение. Неприятное. У него рот постоянно сжат в куриную попку.
Сергеев рассмеялся.
– Ну и портрет! Змея, у которой рот сжат в куриную попку!
– Хочешь – верь, хочешь – не верь. Людям с таким ртом нельзя доверять. И глаза холодные.
– То есть самый симпатичный из них – Блинчик? Рот – нормальный? Глаза – на месте? – спросил Сергеев.
– Не уверена, – сказала Вика серьезно, – насчет глаз – не уверена, а то, что мозги на месте, – гарантирую. Общепризнанно, он – номер три, но поговаривают, что счет должен быть обратным. Самым богатым в партии называют Титаренко. Есть еще Соломин, Гладкий и прочие, но это дальний круг. Если говорить о тройке лидеров – Титаренко называют однозначно. А я почти уверена, что это не так. Блинов богаче, но не хочет, чтобы об этом знали. Самым умным и жестоким называют Сидорчука. Он, действительно, начальник партийной контрразведки, он курирует силовиков, он объявлен мозгом партии. А я голову даю на отсечение, что за ним стоит твой мутный Блинчик и делает вид, что он у нас мать Тереза, приглашенная на празднование Нового года в борделе, и ко всему этому празднику отношения не имеет.
– Это только твои предположения? Так?
– Послушай, Сергеев, – с обидой сказала Вика, – у каждого свой кусок хлеба. У меня, если ты до сих пор не понял, родной, кусок хлеба – информация. Я, мать твою, в этом деле профессионал. Мне иногда знать не надо, достаточно чувствовать. Я в этот гадюшник, в эти авгиевы конюшни, которые ты называешь красивым словом – парламент, хожу как на работу уже который год!
Михаил поднял руки вверх.
– Все. Сдаюсь! Не злись, ради бога!
– А ты глупости не говори! Предположения... Стала бы я тебе предположения подсовывать!
Она вскочила с кровати, ловко подобрала с пола белье и, проскользнув мимо него в ванную, попросила:
– Кофе свари. Я быстро.
Он только успел сварить кофе, как Вика вышла из ванной – свежая, красивая, с чуть влажноватой кожей и пахнущая мылом. Она чмокнула его в щеку, чтобы загладить неловкость, оставшуюся от предыдущих фраз, и уселась напротив, за обеденным столом, перед своей любимой чашкой из черной глины, которую Сергеев несколько секунд назад наполнил горячей, ароматной жидкостью.
– Прости за резкость, – она отхлебнула кофе и зажмурилась от удовольствия. – Я знаю, почему я на тебя запала! Сергеев, ты единственный мужик в моей жизни, который варит кофе, а не полову! Кто тебя научил?
– Да так, было дело, – сказал Сергеев неохотно.
Честно говоря, несмотря на то что Плотникова никогда не интересовалась женщинами из прошлой жизни Михаила, говорить ей о той, которая учила его варить кофе, вовсе не следовало.
В другое время Вика, услышав такой ответ, сощурилась бы без особой доброжелательности и сказала бы что-нибудь ехидно-обидное, но в настоящий момент мысли ее были заняты другим, и клевать Сергеева за скрытность в ее планы не входило.
Она закурила, наполнив воздух экзотическим ароматом гвоздики, отхлебнула из чашки и уставилась на Михаила своими кошачьими глазами. Ему показалось, что мысли Вики где-то далеко, и, скорее всего, так и было. Когда Плотникова включала то, что сама метко окрестила search machine, все остальное переставало существовать в реальности. Сейчас она рисовала «картинку» – Сергеев подозревал, что вовсе не для того, чтобы порадовать его новыми подробностями деятельности украинского политикума, сейчас проводился этот экскурс в прошлое. Просто Виктории так было проще обобщать – из разрозненных кусков информации ее мозг начал собирать вполне пристойный «паззл», а беседа служила лишь стимулятором, допингом, заточным камнем, на котором Плотникова доводила до бритвенной кондиции клинок своей логики, которым владела в совершенстве.
– Сколько у нас времени? – спросила она.
– На три чашки кофе.
– Отлично, – она пригладила бровь мизинцем и сказала, сморщив лоб. – Тебе интересно? Продолжать?
Сергеев кивнул.
– Смотри. У партии твоего школьного дружка разнообразнейшие интересы. Заводы и фабрики, гостиницы и дома отдыха, газовые и нефтяные скважины на Севере, доли в крупнейших портах, несколько своих кораблей, ходящих под оффшорными флагами. В общем, не счесть алмазов пламенных, что спят в пещерах каменных... Помимо этого существуют еще десятки малых и больших дел и делишек, каждое из которых составляет основу благосостояния партии. Легальных и полулегальных. О нелегальных я пока молчу! Так вот... То, с чем сталкивалась лично я сама! Ты же знаешь, что их группа контролирует часть энергорынка?
Михаил кивнул.
– Эксперты оценивают эту часть, как одну четвертую, но я думаю, что она больше. Пять генераций, купленных в течение пары лет через оффшоры за смешные деньги. Сейчас готовят пакет на приватизацию Облэнерго, и они через восточноевропейские компании с оффшорными владельцами прикупят еще. На сегодня они единственный противовес Кононенко. Не враги, обрати внимание, – противовес. У них масса общих интересов и даже общий партнер – Дима Гришин. Но они участвуют в сборе средств – тут Иван Палыч с ними ничего поделать не смог. А смог бы – не сомневайся – сделал бы непременно! Это его вотчина, а они туда своим национал-демократическим рылом! А сейчас, когда на Кононенко объявлен сезон охоты, их акции должны взлететь до небес. Они попытаются съесть и его схемы, а он держал лучшее – Днепр, Запорожье. Туда никто и сунуться без Ваниного соизволения не мог – только приближенные к телу лица. А ставки там разыгрывались – мама, не горюй! Ты в курсе, что живые деньги в этой системе ходят мало?
– Вика, я, конечно, кое-что понимаю в экономике, но в сравнении с тобой – я полный профан.
– Льстишь?
– Если и льщу, то совсем чуть-чуть. Из вежливости, чтобы не впасть в самоуничижение.
– Ладно, – сказала она. – Поверь на слово – там есть три инструмента для обогащения – бартер, вексель и зачет. И это такие, родной ты мой, инструменты, что у господина Бендера, со всеми его сравнительно честными способами отъема денег, от зависти должна кровь из зубов пойти.
И она начала говорить.
То, что в Плотниковой умер классный преподаватель высшей школы, для Сергеева было очевидно уже давно. Она, когда хотела, могла объяснить затруднительный для понимания момент в две-три метких, емких фразы. Слушая ее тогда, Михаил понял, что в лице Виктории финансовая разведка потеряла как минимум начальника управления.
Каждый из описанных ею механизмов был основан на тщательно запланированных «дырках» в законодательстве. Скорее всего, эти «дыры» и закладывались в постановления и указы для функционирования именно таких схем.
Фирма «Пупкин» заключала договор с генерацией о поставке невероятно нужного для нее товара. Цена на товар, указанная в договоре, превышала реальную цену в несколько раз, но это никого не смущало. И дело было не только в том, что ответственные за поставку чиновники получали от щедрых коммерсантов ощутимую дотацию к зарплате. Генерация, а это могла быть Атомная станция, Облэнерго, ТЭЦ и прочие субъекты хозяйствования, которые так или иначе принимали участие в выработке, доставке или реализации электроэнергии, не могла купить этот товар дешевле, так как не обладала для этого необходимыми денежными ресурсами. Деньги за электроэнергию ей почти не платили. В системе бродили денежные суррогаты – от примитивных, вроде зачетных писем и договоров уступки права требования, до мощных инструментов – векселей и сложных юридических схем, которые завязывали в цепочки десятки предприятий.
Но суть процесса, вне зависимости от инструментария, была такой: за поставленный товар генерация рассчитывалась электроэнергией. Электроэнергия доставалась поставщику товара во столько раз дешевле тарифа, во сколько его стоимость продажи его товара превосходила его реальную стоимость. Но электричество, даже дешевое, – это еще не деньги. От того, что сунешь пальцы в розетку, деньги в карманах не появляются. Но в промышленно развитых областях есть предприятия, которые даже за праздничные дни потребляют этой самой электроэнергии, как все черновцы за год. И этим предприятиям электроэнергия нужна позарез. Но у них тоже нет денег, и они готовы рассчитаться товаром – естественно, речь идет о ликвидном товаре: пластмассовые тазики никого не интересуют. Металл, химия, ферросплавы – вот киты, загарпунить которых хочет любой коммерсант. Если это залетный коммерсант, а не посланец высших сил – он предлагает свою электроэнергию со скидкой. Когда-то это была небольшая скидка, пусть пять-десять процентов. Но на миллионных долгах, возникающих за потребленную энергию ежемесячно, это давало предприятиям существенную выгоду, по сравнению с оплатой тех же долгов, но по тарифу. Для коммерсанта же, поставившего генерации товар по цене в четыре раза выше его реальной стоимости, такая скидка несущественна.
Итак, фирма «Пупкин», купившая на сто тысяч гривен переключателей для высоковольтных линий для одного из подразделений Облэнерго, в результате получает металлопродукцию на сумму четыреста пятьдесят тысяч гривен, которую тут же на месте и продает за четыреста или экспортирует за рубеж по ценам рынка. Прибыль, возникающая при такой операции, топится на фирмах-однодневках или в оффшорах, быстро и безболезненно, как Муму Герасимом – только круги по воде.
Но это бизнес для бедных и почти честных. С ним много возни – надо все-таки покупать товар, завозить его, чего доброго, растаможивать, и, самое главное, товар стоит денег. А без денег и без товара – слабо? Для лиц, «приближенных к императору», это было не слабо!
Тут Сергеев подал Вике вторую чашку кофе и мысленно рассыпался в аплодисментах. Вопрос она, действительно, изучила досконально.
Некое предприятие в городе Кагарлык заключает с генерацией договор на поставку электроэнергии. Генерацию нагибают, в конце концов, неужели в этой стране кого-нибудь нельзя нагнуть с помощью кнута или пряника?
Это некое предприятие, получив электроэнергию, выписывает вексель в адрес генерации о том, что оно якобы потребит за квартал электроэнергии на десять миллионов долларов и рассчитается за это не далее как в конце текущего года по предъявлению того самого векселя и подтверждающего обязательства.
Вексель благополучно ложится в бухгалтерию генерации, а электроэнергия в самых разных формах распродается желающим. Фишка в том, что вексель, которым произошел расчет, «бронзовый» и оплачивать его никто и не собирался. Есть предприятие в городе Кагарлык, есть поставленная электроэнергия на миллионы долларов, проданная добросовестным покупателям – фирмам и предприятиям, а вот денег нет и не будет. Стоимость этих миллионов долларов была равна стоимости бланка векселя и размеру взяток, которые надо было раздать нескольким ключевым фигурам.
– Стоп, – сказал Сергеев, – а потом? Когда год кончится? Что, никто никого искать не будет?
Плотникова рассмеялась.
– Наивный ты мужик, Мишенька! Конечно, будут! Только кого? Я сама видела векселя на сумму поболе той, о которой я говорю, выписанные от лица Кагарлыкской птицефабрики! Ты представляешь себе – два сарая с инкубаторами потребили электричества, как «Криворожсталь» за год работы? Да всех курей мира можно было обогреть и зажарить этими киловаттами! И в этом курятнике тоже лежат векселя, полученные от фирмы «Тяпкин», на сумму в те же миллионы, а у «Тяпкина» купленные у торговца ценными бумагами векселя от фирмы «Ляпкин», а самого «Ляпкина» и нет давно. Еще раз объяснить? Доказать нельзя ничего! Разве что халатность, но это еще надо захотеть сделать. А такой бизнес – бизнес сильных мира сего.
– Сидорчук?
– И он. И Титаренко. И Блинов. И еще десяток фамилий. Сотни фирм, каждая со своим лобби, крышей и схемами. Все партии. Все фракции. Кушать-то надо!
– Слава богу! – сказал Сергеев. – Я-то думал, только Блинов у нас грабитель!
– Остальные тоже с голода не помирают, – ухмыльнулась Плотникова. – Это я так, по верхушкам. Если же лезть вовнутрь – волосы встанут дыбом по всему телу. «Объединенные энергосистемы», за которыми стоят вчерашний премьер и Регина Сергиенко, а она и без поддержки любому матку вывернет наизнанку. «Станк-Энерго», работающий под крышей силовиков. Государственное предприятие «Атом-Энерго», которое такое же государственное, как я – девочка, созданное специально под личные нужды одним из депутатов с мощным лобби в Раде. Это, Мишенька, называется «дерибан». И только такие «лошки», как ты, чужие на этой пьянке. А Блинов – он там свой. Он один из тех, кто этот стол накрывает!
– Я за этот стол и не просился...
– Так и я о том же! Из всего окружения Блинова ты один, которому от нашего вельможи ничего не нужно. Вот я и задаю себе вопрос «Что ему нужно от тебя?»
– Допусти, на минуточку, что ему от меня ничего не надо. Просто старые дружеские отношения, память детства, сентиментальность, в конце концов.
Вика рассмеялась, откидывая голову назад.
– Ты-то сам веришь в то, что говоришь? Блинов и сантименты! Never! Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда! Скажи честно, Сергеев, он к тебе с какими-то предложениями подъезжал?
– С непристойными?
– Тьфу на тебя! Чего ты юродствуешь?
– Варвара ты любопытная! Ну поверь, не было никаких предложений! Так, туманно, он говорил, что можем горы свернуть вместе... Но ни слова конкретно! Ты удовлетворена, госпожа следователь?
– Я не для себя спрашиваю.
– Да, я догадываюсь... Как всегда, силишься понять и разобраться.
– Угадал. Кстати, где третья чашка кофе? Обещанная?
– Уже готова.
Михаил снял джезву с огня – густая пенка шапочкой накрывала узкое горло медного сосуда.
– Но и ты скажи мне, в благодарность за кофе, как тебя заставили молчать?
Вика посмотрела на него невинными глазами. Настолько невинными, что поверить в такую невинность было просто невозможно. Особенно если хоть немного знать хозяйку взгляда.
– Меня? Молчать? О чем ты?
Сергеев посмотрел на нее с укоризной.
– Вика, неужели я так похож на наивного?
– Миша, а при чем тут наивность?
Тут уже рассмеялся Сергеев. Это действительно было забавно. Неожиданный вопрос пробил самоуверенность Плотниковой, как тяжелая арбалетная стрела пробивает кольчугу: навылет и со звоном. Растерявшаяся Плотникова – м-да, это зрелище. Интересно, как она развяжет ситуацию: лгать – глупо, говорить правду – не входит в планы. Надо помочь слабой женщине...
– Не хочешь говорить, не говори, – сказал он мягко, – я настаивать не буду. Хочешь, я расскажу тебе свою версию событий?
– Мы не опоздаем?
– Мы не опоздаем. А если опоздаем – Блинчик подождет. Он сейчас икает, бедолага. Ну так что? Послушаешь?
– Ты, – сказала она, щурясь, – что собираешься делать? Демонстрировать свою проницательность?
– А что, не надо?
– Интересный ты тип, Сергеев. Не надо. Спрашивай.
– Ты тоже, моя милая, женщина небезынтересная. Долго занималась этим делом?
– С девяносто четвертого. Готовила серию статей и передачу для телевидения.
– Что-нибудь вышло?
– Не-а. Две статьи в урезанном виде. Ну что-то вроде: если кто-то кое-где у нас порой...
– И все?
– И все, – сказала она, глядя на него поверх края чашки все с той же невинностью, – а что могло быть еще?
– Никто ничего тебе не говорил? Ничего не обещал? Ничем не грозил? Никто не предлагал выкупить материалы?
– Ну, предлагали, – неохотно сказала она.
– Блинов?
– Ты что? – удивилась Плотникова. – Разве мы будем ручки пачкать? Этим есть кому заняться.
– Но ты уверена...
– Да, я уверена.
– Ты взяла деньги?
– Нет, я не взяла денег.
– Что ты взяла?
– Я взяла, – сказала Плотникова зло, – нормальную жизнь, отличную, хорошо оплачиваемую работу, отдельную квартиру, машину...
– Значит, ты взяла деньги.
– Нет, я взяла возможность все это заработать. Своей головой, пером, не задницей, заметь, и не передком, хотя были предложения, а пером. Мне дали возможность работать, а это круче, чем деньги. Кстати, почему ты не спрашиваешь об альтернативном предложении?
– Я спрашиваю. Каким оно было?
– Я люблю свою дочь, Сергеев.
– Вот даже как?
– Да, вот так. Я не брала денег, Сергеев. И не брала щенков.
– Материалы отдала?
– Конечно. Все, что было. И копии, и оригиналы.
– Зачем говоришь неправду сейчас?
– Ты и сам прекрасно знаешь, что если бы я отдала все, то с тобой бы не разговаривала. Некому было бы разговаривать.
– Не факт. Только мертвые гарантированно молчат. Вероятно, ты заранее запаслась страховкой.
– Не сомневайся, страховка превосходная. И еще – теперь я могу пастись где угодно, а если забредаю не на свою полянку, кое-кто, например наш друг Блинчик, при встрече намекает мне, кого трогать не надо. Или мой главный редактор объясняет. Или просто звонят. А при случае и подбрасывают материальчик о тех, кого трогать можно и нужно. Факты – просто неубиенные. Выгодная сделка? А я-то и сделала – всего ничего! Только лишь закрыла рот, когда убедительно попросили. Ну, где осуждающий взгляд? Где презрительное похмыкивание?
– Да не будет презрительного похмыкивания, – сказал Сергеев, – и осуждающего взгляда не будет. Не уверен, что поступил бы иначе, в твоем случае, естественно. На твоем месте.
Потом подумал и добавил:
– Я и на своем месте, в общем-то, поступаю почти так же. Хороший дом, красивая жена, что еще надо человеку... Помнишь?
– Помню, – сказала Вика. – Только у тебя и жены-то нет.
– Дом есть.
– Да, дом есть.
– И ты есть.
– Ты уверен, что я есть?
– Уверен. Только не уверен, что у меня.
Она посмотрела на Сергеева, по-птичьи склонив голову набок, уже открыла рот, чтобы ответить, но передумала.
– Для всех, – сказал Михаил, – ты была и остаешься независимой журналисткой, человеком, у которого нет хозяев. Для меня тоже. Считай, что ты мне ничего не говорила.
– Спасибо за сочувствие, но хозяева у меня, получается, есть.
– Я бы не назвал это сочувствием. Скорее, пониманием.
– Ох, Сергеев, что может в этом понимать человек, у которого нет хозяина?
– Я не уверен, что у меня его нет, – сказал он. – Может быть, я просто об этом еще ничего не знаю?
Температура падала так стремительно, словно где-то там, за облаками, в верхних слоях атмосферы открылось окно и вниз хлынул космический холод.
Когда подоспевшие вадиковы гвардейцы выволокли их из прибрежных зарослей, одежда моментально схватилась ледяной коркой и встала колом, царапая немеющую кожу. Сводило мышцы – от ног и до лица, нос и кончики пальцев начали белеть. Повернув негнущуюся шею, Сергеев посмотрел на то место, куда пять минут назад рухнул вертолет. Даже масляных пятен было не видать на черной и блестящей, как тушь, водной глади – лопнуло несколько пузырей, и из-под воды с уханьем вырвались остатки воздуха.
Река на глазах схватывалась льдом – поражала нереальность происходящего. По воде разбегались слюдяные пластинки, потом, с тихим похрустыванием, превращались в ледяное поле, ползущее от берегов к середине реки. От рассыпанных то тут, то там полыней валил густой пар. Воздух, пронизанный неземным холодом, сгустился до плотности глицерина, трещали ветки деревьев, у земли клубился похожий на трубочный дым сизый туман.
– В палатки! – заорал Вадим, и в это время от холода у него лопнула нижняя губа и по подбородку потекла густая, почти черная кровь. – Там печки – и топить, топить!
Он сообразил, что возле палаток остались часовые, и проорал то же самое в уоки-токи – до палаток надо было еще добежать.
Сергеева, Молчуна и Матвея несли через заросли, как бревна на субботнике: с той же целеустремленностью и осторожностью. Благо, ударов хлещущих по телам веток они не чувствовали из-за окоченения.
Непорядки с климатом начались в первый же год после Потопа, не только на Ничьей Земле, а на всем континенте. Ученые связывали это и с изменениями геофизических условий на огромных территориях, и с чудовищными по интенсивности выбросами химических веществ: углеводородов, фенолов, фреонов и прочих радостей с разрушенных химзаводов. Озоновый щит над местом катастрофы превратился в решето. Летом, в ясные дни, которые, слава богу, случались не так часто, можно было запросто пойти пузырями от попадания прямых солнечных лучей. За сорокоградусной жарой вместе с ночной тьмой на землю падал холод, и температура июльским вечером снижалась до нуля. Шквальный ветер мог налететь средь бела дня, сокрушить вековой лес и тут же затихнуть, превратившись в подобие прохладного бриза.
Но такого холода, буквально рухнувшего на землю, Сергеев не помнил. Будь до палаток на километр больше – все они бы замерзли в пути.
В разгромленном лагере охотников пылал двухметровый костер – тело из него вытащили, и оно дымилось в стороне, распространяя вокруг себя запах пригоревшего бифштекса, особенно хорошо ощущаемый в ледяном воздухе. В палатке растопили буржуйки – металл печек начал медленно багроветь. Весь отряд сбился в одном месте, как отара овец в загоне. Вместе было теплее. О боевом охранении никто и не подумал – металл автоматов от мороза прикипал к рукам намертво, на оружии оставались куски кожи – нескольким бойцам уже оказывали первую помощь.
Сергеев чувствовал, как их раздевают, как растирают спиртом, как льют его же в горло, слышал, как трещит раскаленный металл буржуек, но все еще не мог произнести ни слова. Потом внезапно, словно повернули выключатель, его, завернутого в шерстяные одеяла, начало бить крупной дрожью. Настолько крупной и неудержимой, что стало трудно навести резкость – Михаил словно ослеп, только бился всем телом, как в судорогах. Рядом дрожал и трясся Молчун, за спиной подвывал пришедший в себя Матвей. Три богатыря на привале. От жара пылающих дров сосульки на волосах растаяли, по лицу, как слезы, потекла вода.
К конечностям возвратилась чувствительность, и вместе с ней пришла боль. Больно было очень, но то, что болит, не отморожено.
Рядом, на набросанные на дощатый настил матрасы, опустился Вадик, с подбородком, густо покрытым кровью, что делало его похожим на лопоухого графа Дракулу после плотного обеда, и, нагнувшись, заглянул Сергееву в глаза.
– Что, дружище, трясет?
Вопрос был по сути дурацким – попробуйте в таком состоянии кивнуть или сказать что-то.
– Ну, – сообщил Вадик, – жить будете!
И это радовало.
– Ты, Сергеев вообще молоток! Я такого в жизни не видал. Только в кино, в детстве. Как фильм назывался – не помню, я тогда маленьким был. Но точно, как там. Равви говорил, что ты крутой, но чтоб такое!
В палатке было шумно от голосов и сравнительно тепло, даже в нескольких метрах от разогретых печей. Кто-то уже нашел ящики с продуктами и, получив разрешение, вскрыл несколько банок с тушенкой. В воздухе запахло едой, потом, порохом и кровью. Трупы из палатки выбросили, но доски пола были залиты основательно.
«Настоящий запах войны, – подумал приходящий в себя Михаил. – Жратва, выделения и смерть».
– Спасибо.
Сергеев обернулся уже бодрее – все-таки отогрелся. Это был Подольский – лысый, синегубый и синеносый, страшный, как сама смерть.
Михаил попытался улыбнуться в ответ, но только скорчил рожу.
– Интересно, – сказал Вадик, – этот зусман надолго? Если на день-два, то перекантуемся, не баре. А ежели на пару месяцев – тогда все. Пиз...ц! Причем всем.
Сергеев помотал головой и промычал что-то невнятно.
– Что, Миша? – переспросил Вадик.
– Не будет, – выдавил из себя Сергеев. Получилось «нэ уде», но понять все-таки можно было.
– Что не будет?
И тут Сергеева как прорвало – подвижность разом вернулась к губам и языку.
– Долго это не будет.
– Почему?
– Мне объясняли – это как труба длиной в десять километров. Как глаз бури – знаешь, что это такое? Ни ветерка. Холодный воздух падает вниз, теплый летит вверх. Теплообмен, только с верхними слоями атмосферы. Если тебе от этого легче – там наверху сейчас тепло и сыро. А здесь, кажется, птицы позамерзали. Я никогда о таком холоде не слышал. Я слышал о перепадах в пятнадцать градусов. Сколько там было снаружи?
– Хер его знает, – беззаботно сказал командир штурмовой группы, – ну, не меньше минус сорока, сорока пяти. У меня термометра нет. Блин, я думал – мы в землю вмерзнем. Так сколько это будет длиться?
– До первого порыва ветра.
– Ну? – удивился Вадик. – А если его не будет?
– Будет, – сказал Сергеев, – куда он денется?
– Курить будешь? – простучал зубами Подольский. – Тут ребята ящик сигарет нашли. Хорошо жили, бляди!
Табачный дым наполнил легкие и в первый момент подействовал на Сергеева, как стакан водки, выпитый на голодный желудок.
Сигареты были свежие, крепкие, не отдавали складской затхлостью – такие на Ничью Землю попадали редко. То, что лежало на складах с допотопных времен, давно перестало пахнуть настоящим табаком, но пользовалось сумасшедшим спросом. Махра – махорка, которую выращивали на юге ЗСВ, – могла свалить мамонта, не только человека. Ее Сергеев никогда не курил, он предпочитал воздерживаться от табака неделями, чем давиться этой дрянью.
Заверещала рация.
– Равви, – сказал Вадим, – тебя.
Сергеев взял уоки-токи.
– Был бы ты моим бойцом – уже б представил бы к ордену Красного Знамени, – пробасил Равви в динамике. Голос доносился почти без искажений.
– Ну, полковник, у тебя память хорошая. Кто еще помнит этот орден?
– Кому надо – те помнят. Героя Союза бы дал. Героя Украины.
– Не горячись, Равви! Не горячись!
– Да не горячусь я! Если бы не ты – они бы моих ребят набили, как уток по осени. С двух «вертушек», да с налету!
– Положим, твоих ребят так просто не набьешь, – возразил Михаил, – тут все же лес, а не поле. И мальчики у тебя сами кого угодно уронят.
– Ладно, – сказал Равви, – чего спорить? Все равно у меня никакой другой звезды, кроме звезды Давида нет. Если возьмешь – награжу ей! Спасибо, Миша!
– У вас холодно?
– Как в жопе у белого медведя!
– Не шути, Равви! Там как раз тепло!
– Да холодно, холодно! Жаровни в палатках. Вкатили полевую кухню в столовую. Обморожений нет. Лошадей прикрыли, чем могли и в палатки, с людьми вместе. Крысы, мыши, вся живность на тепло бежит. Так что я теперь не Равви, а Ной! Слушай, Миша, а это надолго?
– Может, час, может, день, может, минута.
– А неделя?
– Может, но маловероятно!
– Ну тебя на хрен, с твоими вероятностями, Сергеев! Скажи по-человечески! У меня аллергия на лошадиную шерсть!
– Пока не дунет ветер, полковник.
– Шутишь? – спросил Равви с недоверием.
– Да нет, не до шуток.
– Ну что это за хрень, – жалобно сказал Говорящая Голова, – раньше было сто египетских казней – и все, а теперь, каждый день что-то новое. Сергеев, тут на улицу поссать не выйдешь – струя замерзает, не в палатке же это делать, между бабами и лошадьми?
– Приспособишься как-нибудь, – сказал Михаил. – Не ной, старый Ной!
Равви басовито хохотнул.
– Видишь, меня уже повысили! Ладно, держитесь, до связи. Смотри там за Мотлом! Мне он нужен!
И Равви отключился.
– И этот человек, – вздохнул Подольский, слушавший разговор, – наш старейшина. Богохульство на богохульстве. Сейчас он в хорошем настроении. Все целы. Все живы. Ты бы послушал, что он говорит, когда дела плохи...
– Догадываюсь, – сказал Сергеев. – Ты, кстати, тоже не институтка, когда тебя зацепишь.
Матвей печально кивнул и шмыгнул носом.
– Просто я думаю, что скажет настоящий раввин, когда его пришлют сюда.
– Не бери в голову, – сказал Сергеев, чувствуя, как от тепла печей, его начинает обволакивать сон. Молчун уже клевал носом, привалившись к его плечу. – Настоящий раввин оглянется вокруг, сдвинет набекрень кипу, расправит бороду веником, и скажет:
– Это что тут у вас за фигня! Ну-ка, дайте-ка мне автомат!
Сначала вереницей пошли врачи. Разговаривать при них было неудобно – Блинчик охал, когда его осматривали, косил подбитым глазом в сторону Михаила и шепотом матерился, когда кто-то из эскулапов нажимал на больные места.
Потом, дав минут пять передышки, косяком пошли сестры – утки, уколы, анализ крови, тонометры и термометры.
Потом гоголем вошел сам главврач, за которым, осторожно и не убирая с лиц озабоченное выражение, шли заведующий отделением, лечащий врач и старшая сестра. Все четверо так преданно смотрели на Блинова, что Сергеев почувствовал себя сиротой и симулянтом. Ему, обладателю двух треснувших, одного сломанного ребра, многочисленных ушибов и легкого сотрясения мозга, было просто нечего делать рядом с Владимиром Анатольевичем, имеющим в активе два перелома, трещину и сотрясение мозга средней тяжести. Вместе с депутатским статусом и партийным билетом это делало Блинчика просто неотразимым.
Когда весь цвет медицины правительственной больницы исполнил над загипсованным лидером национал-демократии все запланированные па и как минимум полтора десятка фуэте и с чувством выполненного долга удалился, в палату заглянул невысокий, средних лет мужчина, стриженный «ежиком» и ужасно похожий на Дональда Дака.
– Владимир Анатольевич, – сказал он, улыбаясь с такой радостью, будто бы не видел Блинчика лет, этак, десять, – к вам можно?
– Заходи, Васильевич, – сказал Блинов устало. – Что, шефа привез?
– Да нет, – ответил улыбчивый Васильевич, заходя, – шеф будет через полчасика. Я вам еще три человека охраны привез. И, вот, зашел поздороваться. Посмотреть, значит, как вы...
– Пока жив, – произнес Блинов с трагической, но очень выверенной интонацией. – Жене сообщили?
– Маргарита Леонидовна приедет вместе с Александром Леонидовичем и Петром Виленовичем. Вы не волнуйтесь, они знают, что вы не при смерти. Слава богу, что все так обошлось, Владимир Анатольевич. Ребят ваших, конечно, жалко.
Он повернулся к Сергееву, посмотрел на него уже без служебного выражения лица, но с явным уважением.
– Вы Анатольевича из тачки вытащили?
– Было дело, – сказал Сергеев. – Откуда знаешь?
– Гаишники прояснили – они около забора прыгали, пока «мерс» разгорался. Вас видели, как вы шефа из салона выдираете. А потом, когда ё... – он покосился на Блинова, словно тот был институткой или барышней на выданье и материться при нем было грешно, и поправился, – ну, когда тачка рванула, они увидели, как вы летите в обнимку, и подумали, что все – конец.
– Он, Васильевич, не только меня из салона вытащил, – вмешался Блинчик, – если бы не он, гореть бы мне от первого выстрела. Он сообразил, что будут стрелять, и успел скомандовать. И руль, когда Сашу убило, он перехватил. Если бы не он, меня бы с вами уже не было.
Может быть, Сергееву показалось, а вполне возможно, и нет, но мысль о том, что Владимир Анатольевич мог покинуть этот прекрасный мир, не вызвала у Васильевича должного приступа ужаса и неконтролируемой скорби. Вполне объяснимая реакция профессионала, который служит другому хозяину, но знает правила игры. И эта сдержанность реакций внушала Михаилу уважение к гостю: быть слугой и быть слугой двух господ – разные вещи.
– Счастлив ваш Бог, Владимир Анатольевич! – он еще раз внимательно посмотрел на Сергеева и едва заметно кивнул, как свой своему. – Ребят я отдал в распоряжение Толику. Хорошие ребята. Потом, как ряды пополните, отдать не забудьте. Насчет Саши и Рубена с командой – мои соболезнования, еще раз.
– Спасибо тебе, Васильевич, – сказал Блинов. – И за ребят, и за заботу.
Искренне так сказал, веско – так отец-генерал говорит уцелевшим солдатам после тяжкого боя слова благодарности. Сказал, заставив одной интонацией вытянуться во фрунт Васильевича и очередной раз поразив Сергеева неожиданностью реакций и многогранностью натуры. Блинчик был действительно лидером, человеком, умеющим и любящим управлять, – это был дар природы. Казалось, еще секунда – и склонятся знамена, взорвутся грохотом полковые барабаны, и на легкий пиджак Васильевича сухая, изящная рука навесит орденскую ленту, и грянет в тысячу глоток троекратное «ура».
«Хорош, – подумал Михаил, – ох как хорош. Вот теперь понятно, что сделало тебя, выпивоху и женолюба, величиной на политическом небосводе. Не ум, не обаяние, не внешность – вот это умение сказать то, что нужно, и так, как нужно, и в нужный момент, заставив окружающих думать и чувствовать в унисон. То, что называется новомодным словом „харизма“. Редкое явление во все времена, так как осмыслению и пониманию сути не подвержено».
Из коридора послышался шум, загудели несколько встревоженных мужских голосов. Приглушенный дверью до полной невнятности, стал слышен голос женский – раздраженный и резкий по тону. За стеной что-то с грохотом упало. Шум голосов перешел в разговор на сильно повышенных тонах. Васильевич, подняв брови, выпал из-под очарования Блинчиковых обертонов и пробкой вылетел в коридор.
Дверь палаты распахнулась, пропуская Васильевича наружу, а звуки – вовнутрь, и Сергеев услышал родной женский голос, посылавший кого-то к бениной матери.
«Вика», – подумал Сергеев ласково.
– Руки убрал, на фиг! – раздалось со знакомой хрипотцой. – А не уберешь, тебе их лично Блинов и выдернет!
– Да нельзя туда, – бубнил кто-то из бодигардов, – не положено!
– Руки убрал, я сказала! Телок в хлеву будешь за вымя тягать! Кому не положено?! Мне не положено?!
– Да я не тягал! Не трогал я! Чего вы наезжаете?!
И с огромной радостью:
– Валерий Васильевич, ну хоть вы объясните женщине, что сюда нельзя!
– Руки убрал! Слава богу! Валера! Они вдвоем там?
– Доброго дня, Виктория Андроновна!
– Какая баба! – сказал Блинчик с неподдельным восторгом в слабом голосе. – За что тебе, Умка, так везет? И коня, и в избу, и на охраняемый объект! Сергеев, ну, поделись, как тебе это удалось?
Вика в палату не вошла, а вбежала: встрепанная, почти без косметики, в синих джинсах и трикотажном свитерке. Похожая больше на старшекурсницу, чем на акулу пера.
Васильевич только заглянул в дверь, оценил обстановку, правильность принятого решения и тут же ретировался.
Увидев распятого на вытяжках Блинова и лежащего на соседней кровати в позе Тутанхамона Михаила, Плотникова нащупала стул, стоящий у стены, и уселась на него, чуть сгорбившись, опустив сумку между широко расставленных коленей.
Взгляд у нее был не самый дружелюбный.
– Сукин ты сын, – сказала она устало. – Негодный сукин сын!
Было неясно, к кому, собственно, она обращается, – мужчины переглянулись.
– Весь Киев гудит – на Бориспольском перестрелка. Куча погибших. Кто говорит – пять человек, кто говорит – десять. Но все говорят, что живых нет.
Она подняла глаза на Блинчика.
– На тебя все газетчики уже некролог готовят.
– А ты, – сказала Вика Сергееву, – ты позвонить мог? Ты что, не понимаешь – я думала, что тебя уже нет?! Почему? Почему тебе и в голову не пришло позвонить?
– Вика, – произнес Сергеев примирительно, – да как бы я тебе позвонил? Я полчаса назад еще был без сознания!
– Виктория, – вмешался Блинов, – Умка правду говорит! Я понимаю, что ты волновалась. Тебе от Сидорчука позвонили? Ты, вообще, откуда знаешь, что мы здесь?
Плотникова посмотрела на него, как на предмет обстановки, и опять перевела взгляд на Михаила.
– Ты хоть цел?
– Относительно. Могло быть хуже.
– Да цел он, цел, – опять встрял в разговор Блинов со своим страдающим голосом, – успокойся.
Но на него не обратили внимания.
– Я думала, что ты погиб.
Она встала и, подойдя к его кровати, склонилась над Сергеевым так, что ее челка почти касалась его лица.
– Я живой, – сказал Сергеев.
– Я вижу. Я испугалась. Я испугалась, что ты ушел не попрощавшись.
– Я не хотел тебя будить.
– Глупый, я не то имела в виду.
Она прикоснулась губами к его лбу. Дыхание было теплым, словно дуновение летнего ветра.
– Мог бы выйти, вышел бы, – проворчал Блинчик со своей кровати и грозно загремел растяжками. – Устроили тут нежности! Я вам что, статуя Командора?
– Если честно, – сказала Плотникова, не поворачивая головы, – ты сейчас больше похож на гипсовую статую девушки с веслом из парка культуры и отдыха.
Блинов засмеялся и зашипел от боли одновременно.
– Это по твоим делам? – спросила Вика тихо, почти на ухо Сергееву. – Или по его?
– Не по моим, – ответил Сергеев так же тихо.
Вика еле заметно кивнула.
– Откуда ты узнала, что мы здесь? – переспросил Блинов. – Слушай, Плотникова, я же не из праздного интереса спрашиваю! Если ты узнала – много кто еще может узнать.
– Мне сказал Сидорчук, когда я его за хобот ухватила. Сергеева он не знает, но сказал, что привезли в Феофанию тебя и твоего друга из МЧС. Видать, врачи удостоверение Мишино видели. А вообще, чтобы у тебя, Владимир Анатольевич, не было иллюзий, под воротами дежурят группы с пяти телевизионных каналов и человек двадцать газетчиков. Так что о том, что ты здесь, не знают только те, кто о тебе никогда не слышал. Даже о Сергееве уже заговорили коллеги – моего друга, генерала Криворотова, пытались расспросить по телефону. Кто знал, что с тобой, Володенька, именно Сергеев в аэропорту был – с того и спрашивай. Или с докторов местных. Или с сестриц. С тех, кто документы видел.
– Хреново, – сказал Блинов серьезно, глядя на Сергеева. – Я-то думал, что о нас почти никто не знает. Маловато будет подарка Валериного. Три человека – это хорошо, но мало. Сколько там моих, интересно?
– Знаешь, Блинчик, – сказал Сергеев, – не суетись. Днем тебе ничего не грозит, а к вечеру – ты и роту здесь расположить можешь. Только учти – когда надо было, и президентов валили. Вся эта буза с охраной – для того, чтобы тебя, не дай бог, хулиганы не обидели.
– Слушай, Умка, – разозлился Блинов, – оставил бы ты свой казенный юмор! Фельдфебельский! Остряк нашелся. Мало мне того, что лежу весь в гипсе, болит все, а тут уже и ты голову клюешь! Сам знаю, что если захотят шлепнуть – шлепнут, так что, мне самому застрелиться, не дожидаясь? Так, что ли?
– Спокойней, – Вика встала, подошла к окну. – Вы хоть можете мне объяснить, что произошло утром? Что там были за бои местного значения?
– Его спрашивай, – сказал Сергеев, указывая на Владимира Анатольевича, – кто, что и зачем. Я понятия не имею!
– Интереснее всего, дамы и господа, – сказал Блинчик серьезно, – что я при всем желании сказать кто и зачем не смогу. Не потому, что не хочу, – потому, что не знаю!
– Просто здорово, Володенька, – язвительно улыбнулась Плотникова. – А позволь полюбопытствовать – не знаешь, потому что не за что? Или потому что список такой, что и не знаешь, на чем остановиться? Разное незнание получается!
– Умная она у тебя, – сказал Блинчик Сергееву, – такая умная, что сам не пойму, как до сих пор с таким счастьем и на свободе! Догадайся, звезда украинской журналистики! Я честно говорю – не знаю. Я же не сказал – не за что.
– Значит, – сказала Плотникова, – пока ты не поймешь, за что вас хотели убить, ты смертник. Нельзя предупредить удар, не зная, откуда его будут наносить. Плохо то, что врагов у тебя, как мух в сортире, а ты тут лежать будешь – весь из себя неподвижный и беззащитный, как монашка в ночном клубе.
– Сюда не войдут, – быстро сказал Блинов, – хрена им.
И посмотрел на Сергеева, явно ища поддержки.
И Сергеев с удовольствием бы ее оказал, но опыт говорил ему, что Вика совершенно права.
– Силой не войдут, Володя, – ответил он, – тут действительно шансы минимальны. Остаются – еда, уколы, процедуры и прочие больничные радости. Нянечки, сестрички, врачи, санитарки. Граната в окно – тоже остается. Есть разные способы. Можно и не входить.
– Седьмой этаж, – сказала Плотникова.
– Гранатомет, – возразил Михаил.
– Спасибо, – простонал Блинчик, – успокоил. Внушил уверенность в завтрашнем дне. Что теперь делать? Лежать и ждать?
– Вывозить тебя отсюда нужно.
– Не дадут, – Вика посмотрела на Сергеева и покачала головой. – Никак не дадут. И незаметно это не сделаешь. Тем более – он ранен, ему уход нужен.
– Предположим, – протянул Михаил, – это не проблема. Уход организовать можно. Разве это ранения – так, ерунда, пара переломов.
– Для того чтобы ты начал мне сочувствовать, – сказал Блинчик, – мне должно было оторвать задницу. Или полголовы. Меньшее тебя не растрогает.
– Прежде всего надо понять – кто за всем этим стоит, – повторила Вика. – Если мы этого не сделаем, все остальное становится бессмысленным.
– Вариантов слишком много, – Сергеев попытался приподняться на подушках, но ничего из этого не получилось. Он только зашипел от боли, как обозленный кот, и вынужден был обратиться за помощью. – Вика, помоги, сам не сяду!
Плотникова приподняла подушки, чуть изменила угол наклона кровати, и Сергеев смог видеть палату, не выкручивая себе шею. Сама процедура перекладывания была Сергееву по вкусу – Вика делала все очень нежно, явно опасаясь сделать ему больно, но, несмотря на это, ребра заныли с новой силой.
– Пока я здесь, – продолжил Михаил, стараясь успокоить явно разнервничавшегося Блинова, – есть шанс, что активных действий проводить не будут.
– Ага. Два раза. Сильно на тебя смотрели, когда стреляли утром?
– Да, – сказала Вика, – тут господин Блинов прав, как никогда. И если утром твое присутствие на результат повлияло и значительно, то симпатии к тебе со стороны нападавших явно не добавило.
– Что, вообще, известно, кроме слухов? – спросил Сергеев.
– Кроме слухов? Так, ничего. Утечка есть, конечно, но она не моя, могу только облизнуться. Прокуратура, СБУ, твоя собственная безопасность, Володя, «шестерка» – все там. Звонил Митя, говорит – звезд на погонах, как на крымском небе южной ночью, не счесть, да и не надо – помощи от них все равно никакой, только ходят туда-сюда, перед камерами себя демонстрируют.
– Там я одного, гм, стрелка, – проговорил Сергеев осторожно, – зацепил чуток. Ты не могла бы Митю попросить...
– Кто ему что скажет? – сказал Блинов. – Викуля, ты лучше попроси у кого-нибудь из ребят мобилку! Я за пять минут узнаю все, что этим мудакам известно! Утечка, утечка... Надо будет – приедут и доложат.
– Погоди, Блинчик! Надо понять, считают ли кого-то из нас мертвым!
– То, что вы живы, знает каждый сержант. Гаишники расстарались. То, что вы в Феофании, долго выяснять нечего! Куда вас еще могли повезти? Понятно, что не в детскую стоматологическую. Держи мою трубку, Владимир Анатольевич, скрываться нечего.
– Легко сказать – держи, – произнес Блинчик задумчиво. – Как? Одна рука в гипсе, вторая под капельницей. Прям анекдот: красавица, а чем я, по-твоему, номер набираю?
– Диктуй, – сказала Плотникова, развеселившись, – всех проблем-то!
Блинчик продиктовал номер, и Вика поднесла мобильный к его уху.
Если не знать, что дебаркадер стоит именно здесь, то можно было пройти в двадцати метрах от него и ничего не заметить. Как его забросило настолько далеко от реки и при этом не размолотило на мелкие части, было загадкой. Сложно представить, как могли остаться в целости и сохранности внутренние перегородки и большая часть обстановки, но факт оставался фактом: заплетенный плющом и диким хмелем до полной неузнаваемости на границе леса и поля стоял огромный дебаркадер. По прихоти судьбы эту махину пронесло неизвестно сколько километров, между зданиями, столбами, деревьями или, может быть, над ними, чтобы ласково, словно материнской рукой, опустить на это забытое богом место, чуть примяв дно при падении.
Когда-то он служил плавучим домом для кого-то из новых украинцев, была такая мода, и отделывали его с византийской роскошью, превратив утилитарное сооружение в превосходный образчик того, что могут сделать деньги из подобия баржи. В нем было все, что нужно для приятного времяпровождения: несколько спален, мебель в которых только слегка сдвинулась за время перемещения, кухни, гостиная, туалетные комнаты, сауна и функционирующий по сию пору камин. Сохранились стеклянные вещи, картины подпортило сыростью, но то, что изображено на них, оставалось вполне различимым. Осталось целым даже кое-что из электроники, но толку от нее, естественно, не было – только приемник на батарейках года три прослужил Михаилу верой и правдой, пока не утонул при очередной переправе.
О дебаркадере мало кто знал – Сергеев натолкнулся на него случайно, почти пять лет назад. Места эти, из-за повышенного фона радиации, были не слишком популярны, хотя настоящий кошмар – счетчик Гейгера там трещал не умолкая – начинался только в тридцати километрах отсюда. Здесь, правда, хватало другого, но радиация калечила и убивала быстрее, посему и боялись ее больше, хоть, может быть, оно того и не стоило.
Косвенным доказательством того, что в этом районе начались мутации, по крайней мере, у растений, был необычайно бурный рост всего, что растет из земли. Сергеев помнил подсолнухи головкой размером с хороший таз, кукурузу со стеблями толщиной в руку взрослого мужчины и чудовищного размера кочанами, арбузы и дыни весом по тридцать килограммов с фиолетовой и сиренево-желтой мякотью, пахнущей горячим шлаком. И дебаркадер был заплетен снизу доверху непроходимой стеной зеленых мутантов, словно паутиной.
Сейчас, когда с ползучих растений облетела листва и густой лес, на который опирался дебаркадер одним из бортов, тоже стоял голый, плавучий дом можно было увидеть от поворота дороги, метров, этак, с четырехсот, – огромная бесформенная масса на фоне стволов, закутанная, как вуалью, высохшими стеблями вьющихся растений.
Сергеев посмотрел на часы. Опоздание было солидным. Более чем на пятьдесят шесть часов, мягко говоря, не джентльменское опоздание. Если Али-Баба дождался – это счастье. Сам Сергеев при таких обстоятельствах столько бы ждать не стал.
Вадик с группой сопровождения довел их с Молчуном до развалин поселка, до его северной границы, там они распрощались.
От разрушенной стихией и временем грузовой железнодорожной станции надо было забирать вправо, по щербатой ленте бетонки, из которой иглами торчали прутья ржавой арматуры. Сразу за мешаниной изогнутых рельсов и ферм водонапорной башни, из небольшого, похожего на курган холма, торчали тендер и половина корпуса древнего паровоза. Когда-то он стоял неподалеку на постаменте, как памятник – отреставрированный, с бело-красными колесами и красной звездой на выпуклом лбу, а сейчас угрюмо спрятал голову в землю – словно фрагмент с картины Сальвадора Дали. Совершенно сюрреалистичный, дважды брошенный на произвол судьбы осколок прошлого.
Дальше дорога была без сюрпризов – полтора часа условно быстрой ходьбы до нужного места, как по бульвару. Благо, Равви укомплектовал их, как надо: теплой одеждой, обувью, едой и питьем. Даже литр спирта плескался во фляге.
Мороз в этих местах был терпимым, градусов шесть-семь, только начавшийся снег слегка портил им настроение – следы на пока еще тонком белом покрове четко, как на схеме, рисовали траекторию их движения. Но, посмотрев на низкое, серо-стальное небо, Михаил перестал волноваться: снег падал все сильнее, превратившись из мелкой крупы в пушистые крупные хлопья, и темные отпечатки их ботинок исчезали уже через несколько минут. Еще пара часов, и лес будет завален толстым мягким ковром, скроются из виду дороги, лягут на ветви деревьев, пригибая их к земле, снежные шапки, и звуки будут тонуть в белой пене. В ней же канут и следы.
«Нужно идти в город, – подумал Сергеев, еще раз оглядывая в бинокль темную тушу дебаркадера. – Потом оставлю Молчуна зимовать – и в Москву, делать все заново. Искать Али-Бабу, ждать решения по образцам и, если оно будет положительным, а другим оно быть не может, договариваться о плате и схеме вывоза с „Вампирами“. Но плату с Али-Бабы надо взять вперед: знаю я этих восточных людей!»
Молчун слегка тронул его за плечо и показал глазами чуть левее того места, куда смотрел Михаил. Из-под снега была видна разорванная красная пластиковая упаковка. Ну и глаз у парня, просто Зоркий Сокол! Люди здесь были. Али-Баба приходил на свидание. Но похоже, если снегопад еще не засыпал следы, что никто не выходил из дебаркадера и не входил в него последние несколько часов.
– Пошли, – сказал Сергеев Молчуну, и они, выбравшись из своего укрытия, состоявшего из поваленных телеграфных столбов, двинулись напрямик к цели своего путешествия.
Внутри дебаркадера было значительно теплее. Не Ташкент, конечно, но градуса на два выше ноля.
В бывшей гостиной олигарха, в черном зеве камина, пушилась перегоревшая в белое зола – тут жгли дрова для обогрева, но с того момента прошло уже более суток.
Повсюду – и в спальнях, и в бывшей ванной комнате, и в кабинете – были видны следы пребывания людей. Трое. Были здесь долго. Более суток, так точно – это Сергеев определил по пустым консервным банкам, оберткам от субпродуктов, кофейным пакетикам и израсходованным баллонам для газовой мини-горелки. Люди бывалые, кроме того, который бросил упаковку от шоколадки снаружи, возле входа. И то, вполне вероятно, что сделано это было с умыслом – мол, смотрите, были мы здесь, были...
Исходя из этой логики, можно было и записку поискать. Вполне мог оставить записку Али-Баба – зря, что ли топал сюда почти сотню километров и сидел в ожидании пару суток. Он со злости и растяжку мог оставить, не только записку. Хоть и понимал, наверное, что могут быть у Михаила проблемы – не мальчик уже.
И записка все-таки нашлась. Хитрый восточный человек Али-Баба оставил ее там, где случайный посторонний ее искать бы не стал, – на обратной стороне дверцы алюминиевого ящика под умывальником в бывшей роскошной ванной канувшего в небытие олигарха.
В ней все еще пахло мочой – дыру в мраморном полу, оставшуюся после разбитого давным-давно унитаза, гости использовали как туалет. Осуждать их за это свинство Сергеев не стал – тоже мне, удовольствие, ночью выходить оправиться на свежий воздух. Для людей непривычных за каждым кустом может мерещиться такое... И, что интересно, может и не померещиться. Плавали, знаем. Вышел, значит, зайчик в лес пописать, встретил волка – заодно и покакал...
На дверце умывальника маркером было написано на английском: «До 14-го, там, где мы виделись. В то же время».
«Ничего ж себе, – подумал Михаил, – назначил свидание. Семьдесят километров к северу. У них там точка эвакуации, как пить дать! Времени, правда, двое суток, но пешком, по такой погоде – просто нереально! По реке? Какая река – лед встал! Эх, жаль, вертолетов нет теперь!»
Молчун присел рядом с ним на корточки и посмотрел вопросительно.
– Не успеть, – сказал Сергеев грустно. – Тут написано, где нас ждут, но толку никакого. Семьдесят с лишком километров отсюда до Днепропетровска. Не дойдем. Времени мало.
Молчун, видимо, прикинул что-то в уме и кивнул головой.
– В старое время машиной мы бы с тобой минут за сорок добрались. За час – от силы.
Сергеев даже вставать перестал, от мысли, которая его посетила. Стоп! Он потер больное колено и осторожно распрямился.
Собственно говоря – почему нет. Если какие-то отморозки болтаются по лесам и весям на БМП, так что, нам, порядочным людям, ногами шлепать?
Тут до военных складов – рукой подать. Там и мотоцикл наблюдался, и бензинчик есть! Тут его много и не надо. И, главное, все это охраняется ребятами Равви. После вчерашних событий у полковника можно и танк попросить – он даст, жаль только танка у него нет. Много чего есть, а вот танка нет, и с аккумуляторами проблемы.
Ну ничего, мотоциклу аккумулятор ни к чему, а то, что скользко, так это ерунда. И не по такой погоде ездили. Шумно, правда, и в каком состоянии трасса неизвестно, но тащить то, что лежит в рюкзаке через границу, ох как не хочется, лучше уж с мотоциклетным треском и по гололеду!
В прошлый свой приезд в Москву Сергеев три раза попал под облавы: два раза под милициантов, а один раз, на Охотном Ряду, угодил под Черную Сотню – те чуть наизнанку не вывернули, даже конец проверяли – обрезан или нет. Искали мусульман и евреев: мусульман после чеченского теракта в Большом, а евреев – по привычке и еще потому, что власть на это смотрит положительно, особенно после большой войны с олигархами, которую власть, конечно, выиграла, но не без труда.
Олигархи в большинстве своем сели, кто не сел – попал в изгнание, а самые упорные, глупые и невезучие решили пободаться с государством и легли на два метра под землю.
Самые дальновидные отдали все, до чего власть могла дотянуться, а то, до чего не могла, оставили себе на черный день и стали служить возрожденному российскому самодержавию так рьяно, как не служили ни при коммунистах, ни при демократах, ни при либерал-демократах.
Собственно говоря, именно короткий приход к власти в стране либерал-демократов и реанимировал монархию, гальванизировал идею, как удар тока отрезанную лягушачью ногу. Страна, заболтанная до смерти господином Жировым, на тот момент стремительно катилась в кровавую баню гражданских столкновений, голода и окончательного развала.
Почти двадцать лет войны в Чечне, ежедневные теракты по всей России, постоянные свары разных политических сил – все показалось сущей ерундой, когда над некогда великой державой, нависла угроза народных волнений и военной хунты. Когда на улицы вышли испуганные инфляцией и ростом цен российские граждане. Когда стало понятно, что не будет каждой женщине по мужчине, а каждому мужчине по бутылке водки, а будет голодный бунт, бессмысленный и беспощадный, как все предшествующие бунты, потому что в стране бардак, во главе которого гордо вышагивает, рубая воздух рукой, брезгливо выпятив мясистые губы, умный шут и беспутный политик господин Жиров – новый, всенародно избранный президент.
И тогда, внезапно прозревшие с большого перепуга, народные массы вспомнили об Александре Александровиче Крутове, правившем ими много-много лет практически недрогнувшей рукой – три полных срока и еще один год, будучи и. о. Вспомнили, сравнили и содрогнулись. Хоть и крут был Крутов и к бедным, и к богатым, но помнили ему в основном «раскулаченных» богатых, может быть, потому, что быть бедным плохо при любой власти, а быть богатым и независимым было особенно плохо при Крутове. Да, фальсифицировал! Да, менял под себя законы и Конституцию! Да, сажал направо и налево, бездарно просрал несколько военных кампаний в Чечне, залил кровью Грузию, но ведь был справедлив! И пусть зарплата при нем не росла, но за державу гордость была, и мировые цены на нефть взлетали, как испуганные птицы, создавая фундамент будущего народного благосостояния и настоящей любви к президенту.
Сопоставив видимые величины, народ разом простил Александру Александровичу все – министров-фсбэшников, цензуру, тлеющую в российском подбрюшье войну, политические просчеты, экономические ошибки и все невыполненные за четыре срока обещания. А, простив, призвал на царствие на веки вечные. Александр Александрович, несмотря на достаточно преклонные года, ломаться не стал и долго упрашивать себя не заставлял – взял предложенное.
Господин Жиров и группа особо приближенных к нему лиц были казнены на Лобном месте, перед бронзовыми ликами Минина и Пожарского, при большом стечении празднично настроенного народа, представителей прессы и зарубежных гостей, с помпой, но без лишней жестокости прямо в день восшествия на престол Александра Четвертого, Александра Александровича Крутова, основателя новой российской династии. Несмотря на громкие протесты возмущенных произволом прямых наследников Романовых, нового российского монарха почти сразу признал весь цивилизованный мир – чему очень способствовали действующие газонефтепроводы и большой ядерный потенциал.
Для простых россиян, пожалуй, ничего не изменилось. Словно время отмотали на два года назад – на рекламных щитах снова появились изображения всенародно избранного президента, ставшего именоваться Самодержцем вся Руси, Его Императорским Величеством, Государем Александром Четвертым.
Зато наводить порядок на просторах возрожденной Империи стало не в пример легче – монархия, конечно, не чужда демократии, но и церемониться особо не привыкла, даром что конституционная.
Сергеев даже не подозревал, что в России осталось так много монархистов – после переворота, хотя и переворота-то, по сути, не было никакого: ни одна, даже самая банальная пьянка, не обходилась без тоста «за Великую Россию и Государя Императора». И пили с душой, надо сказать, опрокидывали стопки всей страной, в едином порыве, кроме совсем узенькой прослойки интеллигенции, которая к любой власти была в оппозиции, да и пить, как подобает, не умела никогда.
Александр Александрович с ролью самодержца свыкся быстро – чего уж тут привыкать, все как было. Подтянул свои старые кадры, запретил несколько партий (но не коммунистов, оставив их на тех же «вечно вторых» позициях), реорганизовал Думу, переименовал огромное количество учреждений и смирил свой реформаторский раж. Система функционировала, народ трудился как мог, управленцы – управляли, монарх и его двор – правили и наслаждались жизнью, но скромно, в пределах бюджета выделенного Александром Александровичем на нужды самому себе. На фоне вернувшегося спокойствия стали возможны неконкретные обещания лучшей жизни в будущем – что обнадеживало и внушало уверенность в завтрашнем дне.
Решение об изоляции, решение об охране нефте– и газопроводов российскими вооруженными силами, решение о приеме восточных областей в Федерацию принимались Крутовым в его бытность президентом. С его приходом в новом качестве принципиально ничего не изменилось. Разве что из «столыпинских» вагонов, заходивших под охраной мотопехоты на Ничью Землю, все чаще и чаще выгружали сотни людей. А потом вагоны уходили обратно, за стены колючей проволоки, за массивные ворота пропускных пунктов, оставляя ссыльных на произвол судьбы. Дешево и сердито получалось у Александра Четвертого – прямая экономия для бюджета.
Разные, ох разные люди попадали в ЗСВ с этими эшелонами. Были тут и уголовники, и маньяки, были авантюристы и мошенники, но все больше и больше становилось среди невольных гостей других: врагов общества, врагов политических.
Расстреливать их было как-то не гуманно, а вот избавиться, чтоб не чирикали, можно. И избавлялись не мудрствуя лукаво: всего и делов-то – поймать, загрузить в вагон и перевезти через границу. А что будет со ссыльным здесь, где и опытные люди, живущие на Ничьей Земле с первых дней Потопа, бывает, гибнут в секунду и ни за грош, – это уже его личное дело. Нечего было даром языком болтать, когда все остальные – довольны и счастливы, кроме террористов, разумеется. А с ними, как известно, разговор короткий.
И со стороны Конфедерации, от гетмана Романа Стецкива и незабвенного сергеевского коллеги Богдана Ващука – Богдасика, успешно возглавляющего гетманскую службу Беспеки, в ЗСВ тоже поступали новые жители.
Причины были те же, и метод похожий – только тут ссыльных везли грузовиками. Была бы власть, а недовольные – всегда найдутся. И место для их содержания – тоже. Тем более что Правительство Конфедерации было далеко не безгрешным и своей невероятной русофобией могло заставить даже потомственного запорожского казака, звереющего при слове «москаль», заговорить с приволжским оканьем на клятой мове.
Естественно, будут недовольные, когда русский язык объявлен вне закона, когда наличие в доме книг на языке захватчика приравнивается к политической неблагонадежности, когда неприятие чужой культуры ценится больше, чем знание своей собственной. Даже поляки, курировавшие от Европейского союза Конфедерацию, несмотря на свою историческую неприязнь к России, недоуменно качали головами.
В этой взаимной неприязни было нечто патологическое – словно в отношениях мужа и жены, проживших вместе долгие годы и знающих друг друга в тонкостях, которые вдруг оказались в состоянии развода. Причем не просто развода, а развода грязного – с выворачиванием несвежего белья, интимных подробностей и колоссальным желанием сделать друг другу как можно больнее любым способом.
И причина развода давным давно забыта, и вышеупомянутые интимные подробности, выложенные на всеобщее обозрение, свидетельствуют о не угасшем интересе друг к другу – ан нет! Пути назад не будет – все мосты сожжены, и единственная цель встреч теперь – поддержать в душе костер ненависти, не дать ему превратиться в угли.
Так не жалеть друг друга могут только очень близкие люди.
У приехавшего в первый раз после Потопа в Москву Сергеева с собой были почти «правый» паспорт Восточной Республики, пара телефонов, в правильность которых верилось с трудом, адрес кафе на Сретенке, где когда-то был «почтовый ящик» для работников Конторы. И, естественно, адрес жены покойного деда, той самой блондинки с глазами навыкате – последней, как оказалось, любви бывшего лжестроителя с генеральскими погонами. Проживала сия светская львица в квартире, знакомой Сергееву с детства, но изуродованной до неузнаваемости произведенным ремонтом, превратившим строгое пристанище разведчика, пахнущее старыми книгами, трубочным табаком и сандаловым деревом, в подобие дорогого домика для ручных бенгальских хомячков. Только колеса для бега не хватало.
Российские деньги у Михаила были. В метро, хоть это было быстрее и удобнее, он решил не спускаться, чтобы не нарваться на патрули. Такси продвигалось по Садовому кольцу со скоростью черепахи. С раннего утра и до поздней ночи Садовое было одной сплошной пробкой, чадящей, стонущей клаксонами, бесконечно усталой от собственного существования. Путь до проспекта Мира занял больше полутора часов. Такси ушло в боковые улочки, загрохотало подвеской по разбитому за зиму асфальту вдоль трамвайных путей – водитель, пожилой уже мужчина, заматерился вполголоса, упоминая недобро дороги, дураков ремонтников и их родителей женского рода.
Дом сталинской постройки, где располагалась дедова квартира, прятался за старым сквером – запущенным, не по-настоящему, а продуманно, декоративно. Квартиры в нем были не те, что раньше, – теперь, после полной реконструкции, на каждом этаже была только одна дверь, за которой находились настоящие хоромы. И сами подъезды, пахнущие чистотой и мрамором, были совсем не такими, какими их помнил Сергеев.
Но в подъезд, к «бабушке», Михаил попал далеко не сразу – территория бывшего генеральского дома хорошо охранялась молодцеватыми ребятишками в пятнистой форме без знаков различия. Сергеева ненавязчиво попросили представиться, проверили паспорт, спросили к кому он и тут же позвонили по телефону. Разговор Михаил не слышал – охранник предусмотрительно вышел в соседнюю комнату.
– Вас не ждут, – сказал он, вернувшись, и посмотрел настороженно, оценивая Сергеева на случай возможного непонимания.
– Естественно, – ответил Сергеев, – Елена Александровна не слышала обо мне никогда. Я всего-навсего знакомый ее внука, он просил зайти, беспокоится о бабушке.
– Внук? – переспросил охранник с недоверием. – У Елены Александровны? Вы ничего не напутали? Я здесь уже два года работаю, сразу после ремонта, и до этого не заборы красил, слушать умею. У нее и детей-то не было никогда. Да и возраст... Могу ли я еще раз глянуть ваши документы?
Сергеев молча протянул паспорт. При виде изображенной на обложке «вилки в жопе» охранник невольно улыбнулся.
– Вы ее мужа не помните? И помнить не можете, его уже много лет как нет. Александр Трофимович Рысин, генерал-лейтенант. Это его внук, – пояснил он. – Вы скажите, что я от Миши Сергеева, внука Александра Трофимовича.
– Что ж ты, Петр Константинович, – спросил охранник, еще раз заглядывая в красную книжечку поддельного паспорта, – сразу не объяснил кто и откуда? Сиди, жди, я еще раз звякну.
– Кто ж знал, что тут, как на военном заводе? – развел руками Сергеев. – Не зайти, не выйти. В новых домах – я понимаю, а этому – сто лет в обед.
– Так тут же все жильцы новые. Твоего друга бабушка, – охранник ехидно улыбнулся, – да еще один генерал фсбшный – и все, от прежних жильцов никого и не осталось. Тут теперь модный район, квартиры, знаешь, сколько стоят?
Он исчез в соседней комнате, держа в руках радиотрубку, и через минуту вновь возник на пороге, улыбаясь уже более дружелюбно.
– Не соврал. Помнит друга твоего. Это надо же, а? Я думал – ей лет 40, не более...
– Ну, чуток ты ошибся, брат! – сказал Сергеев. – Лет на двадцать-двадцать пять.
Охранник присвистнул и протянул паспорт обратно.
– Вот, черт! Что медицина-то делает? Ладно, проходи. Третий подъезд, третий этаж.
– Спасибо, – поблагодарил его Михаил и прошел через вертушку на территорию жилого комплекса.
Елена Александровна Рысина открыла ему дверь сама, предварительно, как он догадывался, хорошо рассмотрев через дверные телекамеры.
На лице ее (а охранник не соврал, выглядела она на сорок с небольшим, не более) не было ни удивления, ни радости. Особого любопытства тоже не было – пришел так пришел.
За прошедшие с их последней встречи годы госпожа Рысина, конечно, изменилась, но не до неузнаваемости. Раздалась в талии до ширины плеч, отчего стала похожа на массивную вазу чешского хрусталя. Веки стали тяжелее, а на гладкой коже хорошо отшлифованных щек особенно четко выделялись две глубокие вертикальные складки, идущие вниз, от крыльев носа.
Глаза изменились мало – такие же бледно-голубые, навыкате, только глупыми они не казались – смотрела госпожа-генеральша на внука спокойно, без симпатий, с изрядной толикой недоверия и с заранее прописанной на лице и во взгляде усталостью от предстоящей беседы – так смотрит мудрый чекист на разоблаченного врага народа.
– Я так и думала, что это ты, – сказала Елена Александровна. – Проходи, Миша, что в дверях стоять?
Скорее всего, он был для «бабушки» ранним гостем. Несмотря на то что время давно миновало полдень, госпожа Рысина была в шелковом халатике, обнимавшем массивные, как кадка для фикуса, телеса, в расшитых тапочках на слегка подагрических ногах и без украшений. Только прическа у нее была безукоризненной – Сергеев догадался, что на родственнице надет парик.
Квартира была перестроена напрочь – казалось, на месте не осталось ни одной стены. Сразу за прихожей, вместо коридора с бесконечно длинными книжными полками, которые Сергеев так хорошо помнил, ему открылась огромная гостиная, с модерновой красной кожаной мебелью, огромным телевизором и белыми меховыми коврами сложной формы, лежащими на наборном паркете ручной работы.
Представить себе такую комнату в квартире у деда Сергеев не мог, даже напрягая воображение. Не получалось. Дед физически не мог бы существовать в такой обстановке. Впрочем, если все это делалось на его деньги (Михаил почему-то думал, что это именно так), то многого о деде он не знал. Квартира, обстановка и, скорее всего, образ жизни Елены Александровны говорили о том, что генерал-лейтенант Рысин был богатым человеком. А такого о жившем на одну зарплату военном не скажешь. Но какое это теперь имело значение? О мертвых или хорошо, или никак.
Вообще отношение к деду у Сергеева было сложным. Как можно относиться к человеку, который одним махом решил твою судьбу, вовсе с тобой не советуясь? И ведь было тогда Сергееву не пять или десять лет, и был он личностью, а не бессловесным истуканом, которого можно переставлять из угла в угол без какого-нибудь вреда для него. Но дед, хорошо это или плохо, решил все сам и этим определил дальнейший ход жизни Михаила с того далекого дня и по сегодняшний момент. Сергеев был уверен, что побуждения у Александра Трофимовича были самые лучшие. Внук оказался обут, одет, присмотрен, избавлен от вредных влияний, обучен иностранным языкам и массе разных полезных вещей, которым ни в одном вузе не научишься. И все это без активного участия со стороны родного деда – всего лишь по протекции.
– Садитесь, Миша, – сказала Елена Александровна. – Что будете пить? Чай, кофе? Или предпочитаете что-нибудь покрепче? Могу предложить вино, водку, виски, текилу? Выбирайте. Прислуга придет к двум, так что обед я вам предложу позднее. Ну?
Блеклые глаза из-под щипанных в ниточку бровей смотрели изучающе.
– Только не говорите мне, что днем вы не пьете, не поверю.
– Ну почему? Пью, наверное, – сказал Сергеев и улыбнулся, – редко получается. Работа такая. Виски я, пожалуй, выпью.
– Со льдом?
– Нет, что вы – чуть-чуть воды. Но льда не надо.
– Ваш дедушка, светлая ему память, любил виски неразбавленным, – сказала Елена Александровна, колдуя над сервировочным столиком. – Считал баловством разбавлять.
– Я, знаете ли, по этому поводу, наверное, не в деда.
– Да ради бога! Просто к слову пришлось.
Она поставила перед ним толстостенный стакан и тяжело уселась в кресло напротив, прикрыв полой халата полные, бледные колени.
– Вы сейчас где, Миша? Я слышала что-то про Киев?
– Да, я там жил.
– Ужасная трагедия! Просто кошмар! У меня там было столько знакомых! И одноклассница жила в Черкассах! Послушайте, Миша, так вы были в Киеве во время... Ну, этого... Того, что случилось? Да?
– Мне повезло, – сказал Сергеев сухо, – я был в отъезде. Там, знаете ли, мало кто выжил.
– Я читала, что на правом берегу многие остались в живых.
– Ближе к окраинам.
– Ваша семья? Вы ведь были женаты? Ваша семья спаслась?
– Я не был женат, Елена Александровна. Но семья у меня была. И она не спаслась.
– Мои соболезнования, – сказала Рысина равнодушным голосом. – Впрочем, какие могут быть соболезнования? Столько лет прошло. С годами на все смотришь спокойнее.
Она закурила и посмотрела на Сергеева сквозь легкую пелену табачного дыма.
– Вы курите, Миша? Курите, если хотите.
Сергеев смотрел на жену своего покойного деда и думал, что только человек, никогда не видевший даже документальных съемок с мест катастрофы, мог сказать, что с годами на все смотришь спокойнее.
Пусть пройдет еще пять, десять, пятнадцать лет, а забыть то, что видел в те дни, он не сможет. И по ночам будут сниться, до самого конца жизни, эти залитые селем улицы, развалины, от которых несет гниющей плотью, илом и водорослями, нестерпимо яркое солнце над головой, раздутые трупы. И мухи... Жужжание мух. Копошение белых червей в разжиженном ферментами и разложением мясе, отчего казалось, что тела шевелятся.
Ребенок, так и не выбравшийся из-под тела мертвой матери.
Мужчина и женщина, изломанные сокрушительным ударом о стену, но так и не разжавшие сплетенных пальцев рук, с которых солнце и черви сняли всю плоть.
Детская коляска, висящая на телевизионной антенне, чудом сохранившейся на крыше разрушенного дома. Рядом с коляской сидел, нахохлившись, огромный, жирный, как индюк перед Рождеством, ворон. И каркал – страшно и уныло. Из коляски свисало что-то, похожее на разорванные бинты. Изредка между издаваемыми криками ворон наклонял набок голову, таращил блестящий, как агат, черный глаз и неуловимо быстрым движением клевал это «что-то», отрывая от него куски. И становилось понятно, что это не бинты.
Рука, свисающая из окна похожего на раздавленного черного жука автомобиля. Распухшая, перехваченная в кисти ремешком дорогих часов, как детская кисть с «перевязочкой», но сине-черного цвета.
Сергеев отхлебнул виски, чтобы отбить появившийся во рту сладковатый привкус. Смотреть спокойнее? Дельный совет. Но запоздалый.
– А вы, Миша, сейчас где? Чем занимаетесь?
– Юго-Восточная республика, – сказал Сергеев, стараясь держать на лице доброжелательно-нейтральное выражение. – У меня свой бизнес. Квартира, фирма, магазины в Донецке.
Юго-Восточная республика оставалась для большинства «терра инкогнита», и он не очень боялся, что его поймают на слове.
– Торговля?
Сергеев пожал плечами.
– Можно сказать и так. Информация. Антиквариат. В последние годы больше имею дело с антиквариатом.
«Бабушка» иронически подняла бровь.
– Информация – та, которая по старой памяти?
– Ну, кто на что учился! – отшутился Михаил.
– Что ж в Москву не перебрались?
– Так случилось. Обстоятельства.
– Зря. Я бы вас приютила!
– Не сомневаюсь, Елена Александровна, но я в приймах жить не привык.
– Мы же родственники! – укоризненно сказала госпожа генеральша, отпивая из стакана, наполненного кубиками льда. – Тем более что дед вас так любил!
– Я знаю, – сказал Сергеев коротко. – Собственно, я не сказал о целях приезда, а следовало бы...
– Ну что вы! Какие мелочи!
– Видите ли, Елена Александровна, мне нужно было бы встретиться кое с кем из сослуживцев дедушки, а адреса, телефоны и все прочее осталось, ну вы сами понимаете, в киевской квартире.
– Это ужасно, – сказала Рысина, – я вас понимаю! Остаться без связей – врагу не пожелаешь.
– Я рад, что вы меня понимаете, – сказал Сергеев.
– Понимаю, но помочь не могу.
Сергеев не стал ничего спрашивать вслух, только смотрел вопросительно.
– Дело в том, Миша, что после того, как Александр Трофимович скончался, у нас в доме три дня работали его сослуживцы. Догадываетесь почему?
– Вывозили архив?
Елена Александровна кивнула и растянула губы в механической улыбке.
– Угадали, Миша. Все, до последней бумажки. Записные книжки, черновики мемуаров, блокноты, все записи, вплоть до финансовых.
– И личный сейф?
– И личный сейф, – подтвердила она.
– И... Это все?
– Если вы имеете в виду...
– Да.
– И его тоже. Миша, там же не дилетанты сидят. Коллеги. У меня отношения с друзьями Александра Трофимовича не сложились. Поколения разные. Их почти никого и не осталось. Возраст.
– Значит, я приехал зря.
Она пожала полными плечами.
– Не знаю. Наверное. Но хоть повидались. Знаешь, – неожиданно перейдя на «ты», сказала она, – ты выглядишь неплохо. Похудел. Значительно лучше, чем на похоронах. Мы же последний раз виделись на похоронах?
– Точно, – сказал Михаил. – На похоронах.
– Гораздо лучше, – повторила Рысина. – Свежее. У вас там, в Донецке, наверное, воздух хороший. А тут – Москва! Все засрали своими автомобилями! Дышать нечем.
– Спасибо, – поблагодарил Сергеев. – У меня жизнь такая, что не поправишься. Очень способствует. Диета, знаете ли...
– А по какой схеме? – заинтересовалась госпожа генеральша, глядя на него в упор скучными рыбьими глазами. – По Федосову? Или протеиновая?
– По Книппе, – соврал Михаил, не отводя взгляда. – Елена Александровна, а что, никто не звонит и не заходит?
– Книппе? Надо будет запомнить, – сказала Рысина. – А кому заходить, Миша? Вы не забыли о том, какая у меня с вашим дедом была разница в возрасте? Он умер одним из последних – остальные вымерли раньше, как бронтозавры. На похоронах даже крышку гроба несли по разнарядке из Конторы. Те, кто присутствовали, из сослуживцев по прежним годам, я имею в виду, и ее поднять бы не смогли!
– Жаль, – сказал Сергеев. – Я на вас очень надеялся.
– Неужели ни одного телефона не помните? – спросила она с недоверием. – Неужели все пропало?
Естественно, все, что надо, Сергеев хранил в памяти, но воспользоваться ящиками и «консервированными» явками значило затянуть процесс надолго – пока информация докатится до нужного человека, отстоящего в нескольких световых годах от активного конца цепочки, пока человек поймет, кто стучится в притрушенное пылью окошко. Пока проверят, тот ли стучится...
В том, что его никто не ждет, Сергеев отдавал себе отчет целиком и полностью. Через нынешнее начальство, читай – через подчиненных когда-то деду сотрудников, путь был прямее и короче. Сергеев знал, что рано или поздно с ним выйдут на связь, и для того, чтобы это организовать, у него все было. Но ускорить события он не мог, а «бабушка», имей она контакты, могла. Вот почему Рысиной о наличии у него запасного варианта знать было необязательно.
– Не помню, – он произнес это с грустью в голосе и пожал плечами. – Столько лет прошло.
Генеральская вдова с укоризной покачала головой.
– Ваш дед, Миша, никогда и ничего не забывал. До самой смерти. Да, он всегда говорил, что молодежь пошла не та... Еще выпьете?
– Не откажусь. Давайте я сам налью, Елена Александровна!
– Сделайте милость, Миша!
Он встал с кресла и подошел к сервировочному столу.
В его воспоминаниях последняя госпожа Рысина была дамой недалекой, слегка вульгарной и хорошими манерами не страдала. Неужели память ему изменяет? Или все-таки за прошедшие годы «бабушка» пообтесалась? Скажите на милость! И откуда все берется?
Он налил себе еще виски – давно забытый вкус – и вернулся на свое место, напротив хозяйки. Говорить было решительно не о чем. Разве только отвечать на вопросы, если у «бабушки» будет интерес их задавать.
Интерес у Елены Александровны все-таки был.
– Миша, – спросила Рысина осторожно, – а почему у вас паспорт не на ваше имя? Вы скрываетесь от кого-то?
«Маразм далек, – подумал Сергеев, – далек, как никогда. А жаль, мне не повредило бы, если бы „бабушка“ была бы чуток „того“. Соображает старушка. Впрочем, какая она старушка? Совсем даже не старушка. Семидесяти еще нет, почти девушка на выданье. А выглядит-то как! Если не присматриваться...»
А вслух сказал:
– Получилось так, Елена Александровна. Документы все в Киеве пропали, восстановить не смог – архивы, даже файловые версии, уничтожила вода. Регистрация в Донецке, как в России, строгая. Законы-то одни. А мне личность удостоверить нечем... В общем, – он слегка понурил голову, опасаясь переиграть, – паспорт я купил, да так и прижился под этим именем. Что уж было менять – вопросов не оберешься.
В двери позвонили.
– О! – сказала Елена Александровна с явным облегчением. – Прислуга пришла. Сейчас мы с вами, Миша, и пообедаем.
И она неспешно, как владимирский тяжеловоз, понесла свой гладкий круп в прихожую.
Сергеев подумал, что кушать ему совершенно не хочется. Сама мысль, что ему придется еще час с лишним пробыть в обществе искусственно радушной Рысиной, вызывала потерю аппетита. Он был для нее не просто незваным гостем. Он был тенью прошлого. Того прошлого, которое Елена Александровна похоронила много лет назад и наверняка успела хорошо подзабыть. Или не хотела вспоминать, что, в сущности, одно и то же. Сергеев не питал иллюзий по поводу глубоких чувств госпожи генеральши к деду, расчет был – и тщательный. Но, насколько он мог судить о деде, за будущее благополучие Елена Александровна расплатилась сполна. И это была немаленькая цена. Так что ни зла, ни неприязни к дедовой вдове Михаил не питал, и ее тщательно скрываемая неприветливость воспринималась Сергеевым как должное. Единственное, что настораживало, вернее, даже не настораживало, а вызывало тот самый ситуативный зуд, была несвойственная «бабушке» культура речи и четкость в выражении мысли. Образы, конечно, могли не совпадать, но не настолько же? Значит, где-то шла игра, вершилась подмена... Попробуйте, будучи человеком недалеким и глупым, изобразить умницу. Получится? Сомнительно. А вот наоборот – тут гораздо проще. При наличии актерского таланта, разумеется.
Сергеев покачал головой. Интересная «бабушка» получается – не «бабушка», а Сара Бернар. Или все-таки воображение разыгралось?
В прихожей бубнили голоса. Потом мимо прикрытых неплотно дверей по направлению к кухне скользнул силуэт.
Сергеев устроился в кресле поудобнее и с удовольствием закурил. Судя по тому, с каким «вниманием» беседовала с ним Рысина, она в гостиную вернется вряд ли – скорее уж станет в помощь кухарке картошку чистить или овощи мыть.
Но Сергеев ошибся. «Бабушка» появилась в дверях, уже сменив фривольный халат на достаточно строгий домашний костюм, в чулках и туфлях на удобном низком каблуке.
Она налила себе и Михаилу еще по одной порции выпивки, уселась на прежнее место и, поставив стакан на столик, с ловкостью фокусника извлекла из-под пиджачка плоский никелированный пистолетик.
Сергеев даже обалдел в первый момент. Удивился настолько, что рефлексы, которые должны были сработать еще до того, как ствол появился на свет божий, до сих пор пораженно хлопали глазами и чесали в затылке.
Ай да госпожа генеральша! Ай да «бабушка» – жена дедушки! Достойная супруга, нечего сказать.
Госпожа Рысина пистолет на «внука» наставлять не стала – то ли из гуманистических соображений, то ли по глупости, а не исключено, что по двум причинам сразу. А могла, конечно, и не догадываться, насколько Сергеев опасен в такой вот ситуации.
Просто, обозначив движение, выложила старый, почти антикварный браунинг на столик, направив пистолет на развалившегося в кресле Михаила. Пистолетик, несмотря на размер, был не игрушечный. С расстояния в пять метров (а пяти метров между ними не было, было меньше) да пулями с мягкой головкой можно было и слона «уделать», не то что близкого родственника, сидящего напротив, с коленками, задранными выше головы.
Михаил улыбнулся, причем вполне искренне, и вопросительно поднял бровь. Рысина тоже улыбнулась в ответ своей фарфоровой улыбкой и сказала дружелюбно:
– Вы, Миша, внимания не обращайте, это так, на всякий случай.
– Господь с вами, Елена Александровна, – сказал Сергеев с обидой в голосе, – какой такой случай? Я что, вас ограбить или убить собирался? Или, не дай бог, изнасиловать?
Рысина рассмеялась. А вот смех у нее, отметил он, был, как в молодости, неприятный, визгливый, с какими-то подхрюкиваниями.
В комнату из прихожей вошли два молодца, одинаковых с лица. Грамотно вошли, можно сказать, материализовались. Хорошие, но не очень дорогие костюмы, черные туфли, каменные выражения на гладко выбритых мордасах. Для профессионалов они были недостаточно дружелюбны – те могли позволить себе улыбку. Но на новичков-дилетантов тоже походили мало. То, что ребята не были «бабушкиным» секьюрити, Сергеев уловил сразу.
– Спокойно, – сказал он, демонстрируя стакан в одной руке, и пустую ладонь второй, – я без оружия, ребята! Так что не надо резвиться!
Сказать честно, при великой надобности, он бы уделал и этих двух, и старушку с браунингом за несколько секунд, даже из этого дурацкого, неудобного кресла, но необходимости в этом не было – чего зря людям жизнь портить?
– Вы, Миша, не обижайтесь, ничего личного, – сказала Рысина, – всего-навсего исполняю инструкции.
– На внука, почти родного, – с упреком проговорил Сергеев, – я ж к вам, бабушка, со всей душой! Что ж вы, совсем стыд потеряли, старая женщина?
В ответ на последний эпитет Рысина поменялась в лице и явно испытала сильнейшее желание пристрелить родственничка. Или, по крайней мере, прострелить ему какую-то из конечностей.
«Перебор, – подумал Сергеев, наблюдая, как звереет госпожа генеральша, – как бы морду не исцарапала!»
– А вы, что стоите, архаровцы? Мне что, за вами следовать? Или здесь беседовать будем?
– К стене стань, остряк! – отозвался один из молодцев, светловолосый, с поломанными ушами, не вынимая правую руку из-за обшлага. – Ноги на ширине плеч, руки на стену!
Пушки они не доставали – самоуверенные ребята. Мельчает Контора. «Да, были люди в наше время, не то что нынешнее племя... Богатыри – не вы!»
Сергеев нехотя встал, поставил стакан на столик, посмотрел на троицу с любопытством и стал у стены, как просили.
– Ноги дальше! – приказал светловолосый.
Михаил подчинился. Не было у него желания и особенного азарта устраивать показательные выступления. Пусть обыщут. Все-таки коллеги как-никак. С собой ничего такого нет. Деньги, нормальные документы, если не копать глубоко. Оружия никакого – даже пилочки для ногтей нет. И по впечатлению первому, хоть оно и бывает обманчиво, его обижать пока не собираются. Явно на беседу повезут. Только вот – с кем?
Ах, «бабушка», «бабушка»... Неужели нельзя было мирно, по-родственному? Пистолеты, громилы какие-то неловкие – из России с любовью. Сергеев вспомнил киношную Розу Клебб и невольно расплылся в улыбке.
Знала б Елена Александровна, кто пришел ему на ум, – выстрелила б наверняка. Странная все-таки штука, ассоциации.
Светловолосый обхлопал его по бокам, проверил предплечья и лодыжки, провел между лопаток своей широкой ладонью, как утюгом, и отошел.
– Что в карманах – на стол! – приказал он, нахмурясь еще больше.
«Наверное, для устрашения», – подумал Сергеев, вынимая из пиджака его содержимое.
Паспорт и бумажник перекочевали в руки второму бодигарду: высокому, с бритым черепом и неожиданно маленьким подбородком и носом. Даже не носом, носиком, на массивном, как чугунная сковорода, лице.
– Значит, Касаткин, Петр Константинович, уроженец Сыктывкара. Прописка донецкая, – сказал он с вопросительными интонациями в голосе. – Так?
– Это вы мне? – спросил Сергеев, не оборачиваясь.
– Можешь повернуться, – встрял светловолосый. – Тебе в детстве говорили, что когда разговариваешь с приличными людьми, надо в глаза смотреть?
– С дорогой душой, – сказал Михаил, поворачиваясь, – только сам определись, а то как-то не очень получается. То стань лицом к стене, то повернись. И с приличными людьми, уж извини, тоже полная неопределенность. Откуда мне знать – приличные вы, неприличные? Я ж вас в первый раз вижу.
– А ты у меня спроси, Миша, – проворковала Елена Александровна, кромсая Сергеева взглядом, как казак янычара, – я тебе расскажу. Мне-то ты веришь?
– Не факт, Елена Александровна, – возразил он, – мне вы сказали, что это домработница пришла. А они на домработницу не похожи, уж извините. И на мажордомов тоже. Таких, знаете ли, в мажордомы не берут.
– Остряк, – сказал бритый и подергал себя за мочку уха.
– Точно, – сказал светловолосый и почесал щеку размеренным, неспешным движением. Под ногтями заскрипела модная трехдневная щетина. – Такой острый, что пора тупить. Слышишь, Касаткин, или как тебя там? Ты лучше нас не зли. Зачем тебе проблемы?
По идее, такое звучное почесывание должно было клиента пугать. Сергееву же стало по-настоящему смешно.
«Господи, кому в голову пришло посылать за мной этих двух недоумков? Супермены хреновы! Давайте уж быстрее к шефу ехать, что ли? Ей-богу, не сдержусь и накостыляю!»
– Улыбается, – сказал светловолосый, посмотрел на бритого вопросительно и предположил, – наверное, давно не били?
– Давайте без травм, ребята. Зачем нам друг друга ронять?
Тут уж заулыбались бодигарды – у светловолосого даже стали видны жевательные зубы.
– Шутник, – проговорил он, скалясь. – Тебе кто-нибудь говорил, что тебе на сцену надо? Народ смешить. Ты кого ронять собрался, мечтатель?
– Вы бы хоть корочки показали, красавцы, – укоризненно произнес Сергеев. – Предупредили бы, что так, мол, и так, выполняем волю государеву. Слово и дело!
– Какое слово? Какое дело? – переспросил бритый. – Ты что, с дуба упал? Сейчас как ебну промеж глаз, будет тебе и слово, и дело!
– А ну, без мата, – сказала госпожа генеральша командным тоном, – не в казарме.
– Без удостоверений не пойду, – спокойно проговорил Сергеев, – кто вы такие – не знаю. А вдруг извращенцы?
– Удостоверения покажите, – приказала «бабушка», – а то начнете тут махаться, а мебель у меня новая и дорогая.
– А хрен ему... – начал было светловолосый, но Рысина глянула на него так, что фраза осталась незаконченной.
Оба нехотя достали удостоверения, по старой голливудской моде прикрепленные тонкой стальной цепочкой к петле внутреннего кармана.
– Руками не лапай, – пробурчал бритый недовольно, – так смотри.
– Четвертое отделение жандармерии, – прочитал Сергеев про себя, – ротмистр Шечков. Ротмистр Краснощеков.
Удостоверения были красивые, новые. Выданные уже после восшествия на престол государя. Пластиковые карты с нанесенной под верхний слой голограммой раскинувшего крылья двуглавого орла, принтованной фотографией и защитой от сканирования.
– Четвертое управление? – спросил Сергеев вслух. – Зачем я нужен контрразведке?
– Посмотрел? – спросил бритый, оставляя вопрос Михаила без ответа. – Понравилось? Тогда пошли.
– Ордера у вас с собой, конечно, нет?
– Миша, – сказала Елена Александровна почти нежно, – ну что вы спектакли устраиваете? Какой ордер у контрразведки? Говорят вам идти, значит, надо идти. Начальство приказало.
– У меня, Елена Александровна, в Москве начальства нет.
– Ошибаетесь, Миша, – улыбнулась госпожа генеральша, – начальство ваше в Москве есть. И никуда не уезжало, надо сказать, последние лет сто. В войну, разве что, в сорок первом, и то на несколько дней. Не ерепеньтесь. Вам это не к лицу. Инструкции такие, я же говорила.
В руках у светловолосого мелькнул туб разового шприца.
– А вот этого не надо, – сказал Сергеев веско, глядя ему в глаза, – лучше убери сам. Ноги вырву.
– Спокойно, – интонация у бритого стала мертвенной, механической. Он даже руку протянул к своему коллеге, ротмистру, будто хватать его собирался. – Не надо резких движений. Шприц убери, Шечков, не дурей.
– Я жуть как уколов не люблю, – продолжал Сергеев, не отводя взгляда от лица светловолосого, – с детства. Боюсь смертельно. А когда я боюсь, я становлюсь невежливым, роняю мебель, людей роняю. Это у меня детские страхи, рефлекторное.
Рысина ухватилась за рукоятку браунинга. Слова про то, что Сергеев будет ронять мебель, ей явно пришлись не по душе.
Светловолосый демонстративно отставил в сторону руку с тубой, положил шприц на каминную полку и отступил в сторону. Лоб его покрылся крупными каплями пота, глаза выцвели. Талант быть убедительным, когда надо, Сергеев за годы бездействия не потерял.
– Вот так-то лучше, – сказал Сергеев. – И давайте сразу договоримся – наручники, транквилизаторы и прочие средства насилия над личностью исключаются. Только замечу – готовьтесь к худшему, не пожалею, серьезно говорю.
Сергеев сделал полшага от стены. Бритый не шевельнулся, Рысина тоже, а более тупой, чем напарник, светловолосый сунул руку за обшлаг, щеря зубы.
– А по мордасам? – осведомился Михаил, не повышая голоса. За доли секунды он очутился рядом с ротмистром Шечковым и прихватил его за локоть.
– Ой-ей-ей-ей! – запищал тот жалобно. – Ой-ой!
Сергеев тут же отпрянул, как ужалившая грызуна кобра, а ротмистр, покрывшийся испариной за доли секунды, осторожно, при помощи здоровой левой, вытащил из-за обшлага собственного пиджака бессильно висящую правую руку.
Демонстрация была убедительной. Ротмистр Краснощеков стоял неподвижно, дергая глазом. Рысина смотрела задумчиво, можно даже сказать с тоской, так и не убрав руки с рукояти своего древнего пистолета.
– Вы удивительно похожи на покойного деда, Михаил, – сказала она, приподняв бровь, – просто удивительно!
И хихикнула своим неприятным, визгливым смехом.
– Что делать будем, Краснощеков? – спросил Сергеев бритого. – Ехать или дальше проверять, кто и кого круче?
– У нас инструкция вас не трогать.
– Да? – удивился Михаил. – Инструкция? А твой напарник, вот, за пушку хватался. Или у него там водяной пистолетик?
Бритый промолчал. Доблестному офицеру Охранного отделения, ранее офицеру ФСБ, а еще ранее – он просто не застал, редко приходилось попадать в такие ситуации. Неудобные. Нерегламентированные. Приводящие к непредсказуемым последствиям. В общем, говно, а не ситуация.
Мочить нельзя, бить не рекомендовали. И правильно не рекомендовали. Что он сам себе враг – этого непонятного Касаткина-Сергеева трогать? Приказали привезти, а кто, что – не объяснили. И как такого силой вести – тоже непонятно.
– А ты попробуй, договорись! – сказал вдруг Сергеев-Касаткин, словно читая мысли. – Не всю же жизнь всех за грудки хватать?
Краснощеков посмотрел на белого, как мел, коллегу, прижимающего к телу безжизненную руку, и подумал, что хватать этого неразъясненного господина за грудки он не будет точно.
– Вы им поясните, Елена Александровна, – продолжил Сергеев, – что я с ними сам поеду, если не будут баловаться. Я-то к вам за этим и приехал, кого-нибудь из своих отыскать. А по вашей наколке – прислали каких-то дуболомов, которым только веники вязать, а не живых людей.
Сергеев сел в кресло и, нашарив на столике пачку сигарет, снова закурил.
– У нас инструкции, – повторил бритый, глядя в сверкающий пол.
– Поедет он с вами, – сказала Рысина, ухмыляясь. – Что, Миша? Он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог? Уму-разуму учишь?
– А вы бы еще группу захвата вызвали, – ответил Сергеев, – тогда бы и мебель заодно поменяли.
– Заодно с чем? – переспросил непонятливый Краснощеков.
– Заодно с группой захвата, – пояснила Рысина, не глядя на ротмистра. – Это он намекает, что вам бы после этого понадобилась новая группа захвата, а мне – новая мебель. Он с детства мальчик самоуверенный.
– Нехорошо, – сказал Сергеев, – не по-родственному себя ведете, «бабушка»...
– Еще раз назовешь меня старушкой – отстрелю яйца. Я инструкций тебя не трогать не получала. Попросили позвонить – позвонила. А инструкции... Обычно, я их другим даю.
– Догадался уже. Дедушка хоть знал, Елена Александровна?
– Шутите, Миша?
– Да куда уж шутить? Я серьезно.
– Знал, если это вас утешит.
– Но не все?
– Но не все. Кто, вообще, может сказать, что знает все о другом человеке?
– Хороший был, наверное, брак? – спросил Сергеев задумчиво.
– Неплохой. Поверьте на слово.
– Ну да. Верю, конечно. Единство душ. Общность интересов.
– Вам когда-нибудь говорили, что вы на редкость неприятный человек, Сергеев?
– Бывало разное, Елена Александровна.
– Ну тогда уже легче, я не одинока. Мы с вашим дедом прожили достаточное количество лет, чтобы не считать наш брак случайностью. Может быть, в этом браке было немного чувств. На мой взгляд, чувства не главное. Но, уж поверьте, взаимопонимания было в избытке.
– Ох, – сказал Сергеев тоскливо, – ради бога, Елена Александровна, не надо подробностей. Меня сейчас стошнит. Раньше я считал это просто мезальянсом, а теперь думаю, что деду было бы лучше жениться на собственном ординарце! Краснощеков, бери своего однорукого бандита и поехали к начальству.
Сергеев встал. Пострадавший Шечков шарахнулся от него в сторону, как черт от ладана.
– Забавно у вас получается, Елена Александровна, – продолжил Михаил, с интересом разглядывая родственницу, – брак по расчету, вся жизнь, как я понял, в погонах, без сердцебиений и эмоций. На смерть смотрите просто и мне советуете. Вам бы эскадроном смерти командовать! А я, знаете ли, не могу проще. Хоть и вырастили из меня людоеда дедовыми стараниями, а не могу.
– Раньше мог?
– Мог. Я и не скрываю. Мог. Родина говорила надо, а я отвечал – есть.
– Вы только посмотрите, – проворковала Рысина, глядя исподлобья тяжело и недобро, – мы рефлексируем. Совесть у нас внезапно обнаружилась, проснулась, и мы от этого рефлексируем. Что, Мишенька, расскажешь теперь публике, что людей убивать нехорошо? Про десять заповедей расскажешь? Ты, родственничек, так же похож на белого и пушистого, как я на целку. Ты хоть считал когда-нибудь, сколько народу лежит на твоем, лично твоем, персональном погосте? Ты вспомни, внучек, что ты не зайчик, а волчара, и в какие шкуры тебя не ряди, а волчья из-под них прет! Вспомнил?
– Я и не забывал, – сказал Сергеев, чувствуя себя бесконечно устало от этого бессмысленного, в общем-то, разговора. – Не о том речь. Время меняет людей. Вы правы – я и сейчас убиваю. Но убиваю, чтобы выжить. Не для удовольствия и не по приказу. Разницу ощущаете?
– А она есть, эта разница? – спросила Рысина с нескрываемым сарказмом. – Или само действо от этого становится лучше? Покойникам-то это безразлично – по приказу или нет. Они от этого живее не становятся.
Елена Александровна скривила накрашенный рот, похожий на освежеванного рапана.
– Я, мальчик мой, видела такое, что тебе и не снилось. Между нами почти четверть века разницы, а ты мне говоришь, что я ничтожество только потому, что полагаешь себя опытнее и умнее? Эх, надо было послушать твоего деда и сдать тебя в «суворовку» – пехота это как раз для тебя!
Я, уважаемый внук, и в Одессе была, через неделю после потопа, и в крымской комиссии, когда с татарами разбирались. И это передо мной на стол отрезанные головы из мешка высыпали. И в Сумгаите я была, и в Грозном. И много где еще была, хвастать не буду. И ничего, не раскисла, не поплыла. До сих пор для Родины живу. А что возраст у меня немаленький – так это не мешает. Я еще госсекретарям ЦК КПСС служила и царям послужу, с гордостью и усердием. А то, что ты мне тычешь в нос моими погонами, так мне только приятно. Тем более что и своими погонами ты, в общем-то, обязан мне. Топтал бы ты землю сапогами, кабы не я.
– Век помнить буду, – сказал Сергеев прочувствованно, – хотите, в ноги упаду?
– Дурак ты, Мишенька, – в голосе Рысиной звучало искреннее сожаление, – был мальчик умный, а вырос – дурак-дураком? Выёживаешься, как институтка на панели. А на самом деле...
– Что на самом деле, Елена Александровна?
– Ты на досуге подумай, кем бы ты стал, не будь нас, твоих единственных близких? Кем? И еще спроси себя – выжил бы ты, не будь нас? Выжил бы там, где ты сегодня живешь? В Донецке, ты сказал, кажется?
Она улыбнулась одной стороной рта, но на улыбку это было похоже мало. Скорее – на презрительную гримасу.
– Кем бы ты стал, Миша, и был бы ты сейчас вообще?
– Собой, Елена Александровна. Собой.
– Глупец, – отрезала Рысина. – Ты это и есть ты. И никогда ничего другого из тебя бы не вышло. Или это был бы уже не ты, а что-то другое. Ты можешь сколько угодно ненавидеть нас, проклинать, презирать, но, Мишенька... Кто-то рождается травоядным, а кто-то плотоядным – и это генетика. Сколько корову не корми мясом – она на овец охотиться не начнет и мясо жрать не будет. Сдохнет, а не будет. А ты – живой, и овечек трескаешь за милую душу! А это значит, что ты – плотоядный, а мы с дедом просто поставили тебя на нужную дорожку. Нравится тебе, не нравится – она твоя, и идти тебе, внучек, по ней до конца твоих дней.
В комнате воцарилась тишина. Оба ротмистра, для которых разговор был совершенно непонятен, были просто статистами и к тому же чувствовали себя крайне неуютно – словно случайные гости на чужой свадьбе. И Рысину, и Сергеева разговор уже даже не тяготил. В нем просто не было никакого смысла.
Ни родственные, ни дружеские чувства никогда их не связывали. Каждый из них был для другого отдаленным воспоминанием, пожелтевшим дагерротипом в альбоме памяти, настолько старым, что на пластине ничего, кроме смутных силуэтов и бесформенных пятен, не осталось. Сергеев знал, что Елена Александровна забудет о самом факте его существования через час после того, как за ним закроется входная дверь. Он своим приходом, словно тронувшая цветок росянки муха, заставил захлопнуться покрытую иглами пасть. Но через некоторое время лепестки разомкнутся, и росянка снова застынет в пустоте ожидания на год, на два или больше. Пока не превратится в комок гниющей, черно-коричневой плоти. Но до последней минуты, до последней капли жизни в сосудах она будет оставаться смертельно опасной для всего, что попробует к ней прикоснуться. На уровне генов. Потому что мир делится на хищников и травоядных, а все остальное рефлексия или легенды – вроде плачущего над жертвой крокодила. И нечего спорить – потому что не о чем и не с кем.
– Я пойду, – сказал Сергеев. – Удачной охоты.
– И тебе, – серьезно ответила Рысина, не сводя с него взгляда. – Тем более что тебе это нужнее.
Назад: Глава 4
Дальше: Глава 6
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий